Ровенна Миллер 
Рассекреченное королевство. Испытание

Рассекреченное королевство – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63208520
«Рассекреченное королевство. Книга вторая. Испытание / Ровенна Миллер»: Эксмо; Москва; 2020
ISBN 978-5-04-110917-2
Аннотация

Я никогда не раздавала манифесты на улицах и не мечтала о перевороте, творимом огнем и мечом. Я знала: грядущие перемены должны совершиться без насилия и крови.
Последние месяцы мы работали с Теодором над эпохальным правовым актом. Мириады минут, эта длительная работа рука об руку сказались на характере наших отношений.
Да, я хотела выйти замуж за человека, которого любила, хотела занять более высокое положение, чтобы отстаивать интересы простых людей. И да – чего уж скрывать – меня терзал страх, что высшее общество отвернется от меня. Что я потеряю свое ателье, мою отдушину.
Пришло время взглянуть страху в глаза и презреть опасности.

Ровенна Миллер
Рассекреченное королевство
Испытание

Моему мужу Рэнди, готовому танцевать со мной снова и снова

1

На Площади фонтанов, в самом центре столицы Галатия, раскинулась Шелковая ярмарка. Закружили в воздухе легкие ароматы шелков и красителей, запестрели всеми цветами радуги серые плиты тротуара. Я зажмурилась, вдыхая кислый запах влажной шерсти.
– Как же здесь чудесно, Алиса!
Моя помощница, уже успевшая обгореть на солнце, следовала за мной по пятам. В руках она держала список покупок и учетную книгу, куда я обычно заносила все ярмарочные расходы. Сегодня заносить расходы в таблицу и вести бюджет я доверила Алисе – когда она откроет собственное ателье, ей это пригодится.
– С чего начнем? С парчи? Или с шерсти?
– Нам нужна хлопковая ткань, – напомнила Алиса. – В последнее время нам заказывают одни только платья-сорочки. Уже пошел в дело последний рулон сатина.
Моя крайне практичная помощница, не потерявшая головы перед всем этим великолепием ярко окрашенных шелков, была права. После того как я придумала и сшила для леди Виолы Сноумонт платье, пенистое, как океанская волна, за счет изящных оборок на рукавах и груди, на наш магазин, как из рога изобилия, посыпались заказы на подобные модели. Дерзкий фасон привлек в ателье новых покупательниц – только треть этих модниц просили вшить в подол или складки платья мои неповторимые чары.
– И то верно: вначале – хлопок, после – шелк.
Я заговорщически ухмыльнулась, и на губах рассудительной Алисы заиграла улыбка. Даже ей было не устоять против искушения шелком.
– Бедная Эмми, – вздохнула девушка.
Нашу новую помощницу мы оставили присмотреть за ателье и подшить пару подолов.
– Может, мне стоило взять ее с собой? – ехидно подмигнула я.
– Нет, конечно же нет! – воскликнула Алиса. – Я ведь буду вести учет материалов и должна понимать, как происходят закупки. К тому же нам нужен шелк…
Затем она широко улыбнулась, и я рассмеялась.
– Вы надумали взять еще одну сотрудницу?
– Надумала, – вздохнула я и решительно зашагала мимо прилавка, доверху набитого изысканной парчой. – Хотя и не уверена, что взлет нашей торговли продлится достаточно долго. А что может быть хуже, чем нанять человека на пару месяцев, а потом выставить его вон…
– Знаете, что я вам скажу? – произнесла Алиса. – Для большинства швей, что остались не у дел, лучше уж поработать пару месяцев, чем прозябать в нищете. А безработных белошвеек сейчас – пруд пруди.
Это была чистая правда: когда вспыхнувшее в Средизимье восстание было подавлено, город охватил застой – кто-то из патрициев спешно уехал в летние резиденции, строительство застопорилось, и даже самые преданные заказчики существенно ограничили свои траты. Такой побочный эффект, горестно размышляла я, не предвидел ни мой брат, ни его приспешники. По сравнению с соседними магазинчиками мое ателье, можно сказать, процветало, но и то лишь благодаря моему знакомству с леди Сноумонт и ее подругами.
– Ты мудра не по годам. И рано или поздно из тебя получится непревзойденная владелица магазина.
Как только будет принят «Билль о реформе», над которым Теодор корпел со времени подавления мятежа Средизимья, начать свое дело станет намного проще, и допотопная юридическая волокита, эта препона для любой частной инициативы, канет в Лету. Я понимала – настанет день, и Алиса уйдет от меня и откроет собственное ателье.
– А вот и хлопок!
Нужную мне ткань нашла не сразу; пришлось миновать несколько ларьков с посредственными тканями, прежде чем я увидела то, что нужно. Я пробежала пальцами по хрустящей кромке муслина, погладила нежный обрез сатина. Хозяин, хлипкий и тщедушный представитель Объединенных Экваториальных Штатов, беспокойно маячил внутри лавки. Алиса семенила за мной, словно щенок, с нетерпением ожидая, что же я выберу.
– Вам понравился этот сатин? – спросил продавец, подходя к нам. – У меня в запасе пять рулонов похожей ткани, а вот эта – одна из лучших.
С этими словами он развернул перед нами рулон почти что невесомого хлопка.
– Нет, тот сатин лучше. Правда, Алиса?
– Да, этот чересчур легкий, нижнее белье будет все напоказ, – кивнула она.
Торговец сконфуженно втянул голову в плечи.
– Алиса, да ты гений! Только представь себе слегка просвечивающее платье с ярко-розовым или темно-синим кушаком и нижней юбкой под цвет.
– Но ваше исподнее будет у всех на виду, – закатила глаза Алиса, протягивая мне рулон легчайшего воздушного хлопка, чтобы я пощупала ткань.
Я купила два рулона нежнейшего хлопка и три рулона более плотного сатина. Молодец Алиса: от одной только мысли о полупрозрачном платье захватывало дух. Я не сомневалась – в окружении леди Сноумонт найдутся те, кому подобный покрой придется по душе. Торговец пообещал доставить ткани в течение часа. Я же, глядя, как его помощник, возможно, сын, спотыкаясь и озираясь, растворяется в хитросплетении улочек и переулков Галатии, все более уверялась в том, что увижу свои покупки не ранее чем часа через три.
Следующая палатка, где мы остановились, принадлежала одной из моих любимых торговок шелком. Уже несколько лет я вшивала для этой женщины из Западного Серафа чары на доброе здоровье, и она всегда приберегала для меня свой наилучший товар. И, как всегда, Эйома засветилась от радости, когда я вошла.
– Мисс Софи! – Она низко склонилась в поклоне, и мое лицо залилось румянцем, хотя я знала, что подобное приветствие гостей – неписаный закон для жителей Серафа. – С тех пор, как я познакомилась с вами три года назад, мне становится лучше день ото дня. Я полна задора и жизни. В этом году я буду танцевать всю ночь на шин-ате  моей дочери!
– Потрясающе, – пробормотала я, не понимая, о чем это она.
– Это традиционный свадебный обряд, – засмеялась Эйома. – Перед тем как молодые обвенчаются, женщины танцуют ночь напролет. И я тоже буду танцевать – благодаря вашим чарам!
Я смущенно улыбнулась, а ее долговязый сын тем временем достал из-под прилавка несколько рулонов ткани.
Не ткань, а само совершенство. Я провела пальцами по замысловатому узору парчи – розово-золототканой и цвета слоновой кости с едва заметным желтым оттенком – и представила придворное платье, которое сошью из нее. Зеленая парча искрилась так, что резала глаза, но я живо вообразила себе оплетенную шелком шляпу или вызывающе-яркий жакет-карако и усмехнулась. А матовая органза, казалось, струилась из рулона пенным потоком.
– Беру все, – выдохнула я.
Эйома настояла, чтобы мы отобедали вместе с ее семьей. Алиса с благодарностью приняла кружку холодного чая, мне же Эйома подала завернутые в салат-латук фрикадельки в молочном соусе. Ничего подобного я до сих пор не пробовала, но от трапезы получила ни с чем не сравнимое удовольствие.
Мы уже подходили к рядам торговцев шерстью, когда я вспомнила, что хотела купить отрез тонкого муслина для платков. Солнце припекало невыносимо – и это в самом начале лета! – Алиса немного сомлела, и лоб ее покрылся испариной.
– Отдохни-ка в тени, пока я хожу за муслином, – предложила я, и девушка охотно согласилась.
На площади становилось все многолюднее. Парочка жонглеров возле фонтана перебрасывалась тонкими оранжевыми кольцами, торговцы клубникой вразнос отвоевывали себе лучшие места для продажи. Шелковая ярмарка неудержимо влекла к себе людей – не одни лишь владельцы ателье да швеи отрывались от насущных дел и спешили в центр города. Ткани всех цветов и оттенков, призывно манящие изукрашенные шатры серафцев, квайсы, торгующие шерстью, и их пестрые овцы – развлечений хоть отбавляй, а этого-то и надо жителям Галатии.
Я остановилась между двух прилавков – на одном был кричащих расцветок набивной ситец, на другом – жесткая ткань полотняного переплетения. Один рулон особо привлек мое внимание: бело-голубой холст в крупную клетку, похожий на тот, из которого была скроена рубашка моего брата. Я пощупала край ткани: отличное полотно, но ничего выдающегося, таких полотен – как песка в море. Чернильно-синие, в рубчик – они хорошо подходили для рубах чернорабочих да кухонных передников, той одежды, которую я не шила. И все же я нежно разгладила складку на холсте и заправила ткань в рулон.
– Это ведь не твой профиль, – раздался у меня над ухом знакомый голос, заставив подпрыгнуть от неожиданности.
Нико Отни, прислонившись к ящику с брезентом, трепал в руках потертый бахромчатый краешек неокрашенной грубой мешковины. Сердце мое бешено заколотилось, но я быстро взяла себя в руки. Пусть Нико откровенно презирал меня и готов был спалить Галатию дотла ради победы Красных колпаков, здесь он не мог причинить мне вреда. И не стоило забывать, что он, строго говоря, находился в розыске за участие в восстании и цареубийстве.
– Верно, не мой, – откликнулась я.
Несмотря на все старания, мой голос немного дрожал и звучал более натянуто, чем мне хотелось.
– Но, с другой стороны, ткани и не твой конек, не так ли?
– Да уж, – хмыкнул, соглашаясь, Нико, – иголка у меня из рук так и валится. Не руки, а крюки.
Теперь я поняла, почему мой брат благоволил к нему: находчивый и сообразительный, как Кристос, Нико не лез за словом в карман и был одарен редким чувством юмора. Но в то же время даже сейчас, под ласковыми лучами летнего солнца, от него веяло опасностью, бессердечием и необузданной силой. Мой брат был пером революции, Нико – ее кинжалом.
– Вообще-то я тут не ради тканей.
Он зашагал со мной рядом, и я искоса оглядела его: грубые льняные штаны, короткий холщовый жилет, распахнутый на груди, рубаха, по всей видимости, лучшая из имеющихся в его гардеробе, пышный кружевной воротник.
– Если вы хотите поговорить со мной, мистер Отни, вам лучше заглянуть в мое ателье, – напыщенно сказала я.
– Сама ведь знаешь, мне к тебе нельзя. – Ухмылка Нико угасла. – Не могу я дефилировать по торговым кварталам да наносить визиты. За моей головой до сих пор охотятся, да?
– Полагаю, что да. Помилование на зачинщиков восстания не распространяется.
– То-то и оно. И хотя, надо признать, они гоняются за нами спустя рукава… Мне, да показываться в твоем магазине? – Нико издал квохчущий смешок и покачал головой. – Немыслимо. Сразу же настучат. А здесь? Да здесь собралась половина Галатии!
Он пожал плечами, когда мы прошли мимо кучки докеров, покупавших клубнику у щекастой и босоногой крестьянской девчушки.
– Я тут как рыба в воде. Эти парни вряд ли заложат меня, даже если узнают.
Кивком головы Нико указал на троих мужчин в залатанных брюках: те покатывались со смеху, пока дрессированная обезьянка обчищала карманы их четвертого горемыки-приятеля. Хозяин мартышки, обряженный в цветастый шутовской костюм, перехватил взгляд Нико и коротко ему поклонился.
– Превосходно! – Я вышла из себя. Не желала я ни видеть Нико Отни, ни вести с ним душещипательные беседы. – Что тебе надо?
– Не мне одному… – Ухмылка исчезла, Нико мгновенно посерьезнел. – Нам надо, чтобы приняли реформы.
– Само собой надо, – раздраженно бросила я. – Нам всем это надо. Если ты выслеживал меня, чтобы сообщить об этом, ты просто зря потратил свое время.
– Я не сказал, что нам всем  это надо.
Нико подхватил меня под руку и потащил в тень раскидистого тополя, чьи семена – нежно-желтый пух – плыли мимо нас в струях освежающего бриза.
– Большинство тех, кто голосует в Совете дворян, не желают никаких реформ, верно? Они и без реформ живут припеваючи. К гадалке не ходи – они выступят против реформ, что продвигает твой принц.
– Верно, – осторожно ответила я.
Я бы не поручилась за каждого голосующего в Совете, однако многие дворяне открыто высказывались против реформ, которые подготавливались вот уже несколько месяцев.
– Но у меня нет права голоса, помнишь?
– Зато у тебя есть возможность общаться с людьми, у которых это право есть, – наседал на меня Нико. – Реформы должны пройти, иначе не миновать очередного мятежа.
Я окинула Нико оценивающим взглядом: лучшая рубашка с накрахмаленным воротником, волосы, тщательно приглаженные под видавшей виды треуголкой, которую он неловко, но решительно стащил с головы.
– Давай-ка без угроз…
– Я не угрожаю. – Нико хлопнул треуголкой по ноге и вздохнул. – Я просто… Просто объясняю тебе. Прошу тебя, брось жеманничать. Сейчас ты как никогда близка к нашему союзнику в верхах, единственному, который поддерживает нас, гнущих спины на поденной работе.
– Верь мне, Нико, ничто не ускользает от внимания Тео… принца Теодора, и его Малый совет представит Совету дворян «Билль о реформе» в ближайшие две недели.
– А если он не пройдет, что тогда?
Я задумалась. Вспыхнувшее в Средизимье восстание было подавлено, а значит, следующий мятеж продумают более тщательно, и разгорится он не по прихоти одного-единственного человека, но по вине правительства страны, потерпевшего полнейший провал. Люди уже не бунтовали, однако ярость их до сих пор не угасла, она лишь подспудно тлела, выжидая подходящего мгновения, чтобы вспыхнуть вновь.
– Тогда, – отозвалась я еле слышно, – снова прольется море крови.
– Нас ждет не просто мятеж, а настоящая революция – организованная, идущая до конца. Представь, что тебе доверили политическую жизнь страны, а ты подвела тех, кто в тебя верил.
Нико затряс головой и тихонько присвистнул.
– Цена подобной ошибки будет невообразимой, – сказала я.
– Но будущее не обязательно должно строиться на крови, – уверенно заявил Нико.
У меня комок подступил к горлу, я с трудом выдавила из себя:
– Похоже на цитату из трудов Кристоса.
– Она и есть. Совсем свежая.
– Ты… Он – здесь? – Страх захлестнул меня, горло судорожно сжалось. – Он не мог… Его ведь не схватили, Нико? Но он не…
– Тише, не волнуйся и не обращайся ко мне по имени.
Темные глаза Нико превратились в щелки-бойницы. Решительно и непреклонно я встретила его взгляд.
– Нечего меня успокаивать. А ну, говори. Он же мой брат.
– Я сообщаю ему обо всем, что здесь происходит, и он беспрерывно пишет. Я нашел новую типографию, ну и, само собой, у нас остались прежние каналы сбыта. Но как он и где он живет, я тебе не скажу.
– Да я и не спрашиваю.
– Ну, вот мы и подошли к самой сути, Софи. Мы делаем все возможное, мы кормим людей обещаниями, но в одиночку нам эти обещания не выполнить. Памфлеты твоего брата вдохновляют людей, они готовы держать себя в руках и ждать «Билль о реформе». Пока этого достаточно. Людям нет нужды восставать и сжигать все дотла, – Нико самодовольно ухмыльнулся. – Знала бы ты, сколько раз в «Ели и Розе» я уговаривал Красных колпаков отложить вилы и повременить. Но людям необходимо то, ради чего им стоит ждать.
– Полностью с тобой согласна, – кивнула я.
Пушинка, слетевшая с тополя, опустилась на плечо Нико. Я еле удержалась, чтобы не смахнуть ее прочь.
– Тогда принимайся за дело. Стань нашим голосом в переговорах с дворянами. Если ты скажешь, что народ готов снова взяться за оружие, тебе они поверят быстрее, чем твоему принцу. Ты плоть от нашей плоти, возвысь же свой голос во имя людей, втоптанных в грязь!
Нельзя сказать, что мне понравилась эта сентенция, однако Нико был прав. Не так уж и долго я вращалась в высшем свете, куда ввел меня Теодор, но уже сполна почувствовала на себе и пренебрежение, и постылое любопытство знати.
– Значит, ты хочешь, чтобы я трещала, как сорока?
– Стань гласом народа! – Нико сжал в кулаках обтрепанные поля треуголки. Тулья шляпы давным-давно выгорела на солнце. – Помоги нам. Я… Я был груб с тобой в эту зиму, знаю, да и брат твой никогда не понимал ни тебя, ни твоего стремления тратить свой драгоценный дар на сильных мира сего. Ты отшила беднягу Джека, стала дворянской подстилкой – и это точно не добавило тебе друзей среди нас.
Я прикусила губу, а Нико продолжал:
– Но что ни говори, а ты достигла таких высот, которые нам и не снились. Возможно, ничего у тебя в конце-то концов и не выйдет. Но будь я проклят, Софи, почему бы тебе не попробовать!
И снова комок застрял у меня в горле. Каждый вечер, возвращаясь домой, где мы когда-то жили вдвоем с братом, я притворялась – лишь бы не взвыть от тоски по Кристосу, – что никогда не забуду, как подло он поступил со мной в Средизимье. Но на самом деле я скучала по нему, а душу мою разъедал едкий, безотчетный страх за его жизнь. Как бы мне хотелось расспросить Нико, помогал ли кто моему брату разыскать меня, тревожился ли брат обо мне? Но я не могла. А вправду сказать – не хотела, не желала ничего знать о том, как живется моему брату в ссылке. Чем меньше знаешь, тем больше шансов не проболтаться о том, что тебе известно. Мне следовало держаться в стороне.
Я выпрямилась. От Нико мне тоже следовало держаться подальше. Еще не хватало, чтобы меня видели рядом с беглецом… А узнав о местонахождении Кристоса, я подвергну жизнь брата опасности.
– Даю слово, Нико, я сделаю все, что смогу, чтобы отстоять интересы народа!
И пусть это вобьет очередной клин между мной и великосветскими господами, составляющими мир Теодора.
– Только больше не приходи ко мне.
Тонкая усмешка скользнула по губам Нико.
– Охотно. Жди меня – не дождешься.

2

– Подыскала себе приличные шелка? – спросил меня Теодор, не отрываясь от созерцания еще не раскрывшегося желтого бутона. Кремово-розовая плетистая роза расцвела пышным цветом и обрушилась на беседку водопадом листьев. Теодор собственноручно ухаживал за розовыми побегами, из года в год заставляя лозу обвивать решетку беседки.
– О да, тьму-тьмущую! И хлопок нашла. И великолепный тюк шерсти – и не какой-то там тускло-серой, а цветной… Мы с Алисой весь день провели на ярмарке. Завтра я снова туда пойду, прикуплю пару отрезов. Не хочешь посмотреть на мои приобретения?
– Если б я только мог, – откликнулся он на мою шутку. – Малый совет вот-вот закончит работу над «Биллем о реформе». Как только мы утрясем вопрос с избирательным правом, мы немедля вынесем Билль на обсуждение Совета дворян.
– Наконец-то, – вздохнула я благоговейно, отдавая дань уважения работе членов Совета, которые под руководством Теодора месяцами бились над черновым проектом Билля. – Эти выборы – для комитетов, которые заменят Лорда Монет, Лорда Ключей и Лорда Камней?
– Именно для них, а еще для Местного совета.
Он улыбнулся, произнеся название, родившееся из слепленных на скорую руку идей, которые были почерпнуты из книг по политической теории, революционных воззваний, написанных моим братом, и бесконечных дискуссий членов Малого совета.
Если Билль одобрят, то идея Местного совета воплотится в жизнь, и ключевые посты в правительстве займут реальные люди, избранные представителями народа. И уже осенью Местный совет станет равноправным исполнительным органом власти наряду с Советом дворян. «Если Билль одобрят» , – напомнила я себе, искренне надеясь, что так оно и будет.
– Мы так близки к цели, – воскликнула я. – А ты предоставишь избирательные права женщинам, правда же?
– Все не так просто, – покачал головой Теодор. – Даже одно упоминание об избирательном праве для женщин так напугало Малый совет, что этот вопрос пришлось отложить до лучших времен. Наш Билль должен быть безупречен, насколько это вообще возможно. Если он покажется чересчур радикальным, его поставят на голосование, моментально отклонят, и члены Совета разъедутся и разбегутся по своим загородным имениям на все лето.
– Но Билль должен быть всеохватным, – возразила я.
И хотя мое отношение к движению под условным названием «революция моего брата» было запутанным и сложным, я понимала, что заурядные изменения никого не удовлетворят. Ни Нико, ни тысячи тысяч его сторонников.
И меня, кстати, тоже. Я никогда не раздавала манифесты на улицах и не мечтала о перевороте, творимом огнем и мечом. Я знала: грядущие перемены должны совершиться без насилия и крови. И все к этому шло: последние месяцы мы тихо и мирно работали с Теодором над эпохальным правовым актом. Конечно, я не присутствовала на заседаниях Совета дворян, но Теодор интересовался моим мнением, и я, как представитель народных масс Галатии, всегда тщательно подбирала слова, чтобы выразить их мнение. Более того, эти мириады минут, эта длительная работа рука об руку сказались на характере наших с Теодором отношений. Безумие страсти и романтические порывы отошли на задний план, их место заступила прочная и крепкая дружба.
Реформы – истинные, выстраданные перемены – казались нам столь близкими, что только протяни руку и возьми их, словно спелые, налитые соком, тяжелые ягоды ежевики, выросшие в саду Теодора, мягкие, но до сих пор не сорванные.
– Полагаю, таким он и будет. – На чело Теодора легла тень раздумий, достойных государственного мужа. – Лейтмотивом литературной мысли, предварившей мятеж Средизимья, явилось избирательное право. Замена Лордов Монет, Ключей и Камней выборными органами и создание выборного совета, работающего совместно с Советом дворян, довершат начатое дело.
– Ну да, – неуверенно поддакнула я.
Мой брат и его товарищи с огромным удовольствием полностью избавились бы от власти знатных особ. Но я понимала, что упразднение Совета дворян обернется для Билля лебединой песней.
– А что с налогообложением? Взимание налогов – это краеугольный камень.
– Не спорю. Я предложил вынести вопрос о налогах на всеобщее народное голосование, как рекомендовал в памфлетах твой брат, хотя прекрасно знал, что мой проект отвергнут. – Я вздохнула, но Теодор предостерегающе поднял руку. – Да, мой проект отвергли, однако когда избранные представители в Местном совете, в свою очередь, поставят его на голосование, он покажется им уже более привлекательным.
– А ты малый не промах, – хмыкнула я, одобряюще кивнув. – И этого, этого всего – хватит?
– Думаю, да. По крайней мере здесь об этом так и говорится.
Он порылся во внутреннем кармане плаща и протянул мне захватанный памфлет в развалившемся переплете.
«Политика реформ и примирение сторон: ответственность народных масс». 
– Похоже на памфлет моего брата, – хихикнула я, пробегая глазами страницу.
«Вряд ли подобные реформы можно назвать достаточными, однако они – первый шаг на пути к успеху… Не стоит путать компромисс с поблажками… Наш голос – голос разума и логики – перекроет вой тех, кто цепляется за устаревший порядок, и докажет аристократии неправедность их образа жизни». 
Я медленно опустила руку с листком и прошептала:
– Это же стиль моего брата…
Его манера, его почерк, его интонации. Я словно держала в своей руке его руку, слышала эхо его голоса, доносящееся из далекого далека.
– Он ведь обещал, что продолжит работу. Полагаю, я должен благодарить его за то, что он на нашей стороне. В некоторой степени… – Теодор щелкнул пальцем по особо возмутительному пассажу, обличающему привилегии, присвоенные знатью.
– Я… Он не один такой…
Даже теперь, среди безмятежного спокойствия этого сада, устроившись на груди Теодора в окружении благоухающих роз, я не могла отделаться от мысли о Нико.
– На Шелковой ярмарке я столкнулась с Нико.
Теодор выпрямился, взглянул мне в глаза.
– Нико Отни? Лорд Ключей гоняется за ним несколько месяцев, и все напрасно.
– Нико говорит, вы не особо-то и стараетесь, – вкрадчиво заметила я.
– Похоже на то. В последнее время мы жили в таком мире и согласии, что Лорд Ключей не захотел будоражить обывателей, устраивая облавы.
– Ну, Нико намекнул, что тишь да гладь последнего времени – это также и его заслуга.
Я сорвала распустившуюся во всей своей красе розу, и лепестки ароматным дождем посыпались мне на колени.
– Чего он хотел?
Теодор раздраженно смахнул с моей юбки розовые лепестки. Я взяла его за руку.
– Воззвать к моей совести, – высокомерно заявила я, но тотчас смягчилась: – Мне придется выступить в защиту «Билля о реформе».
– Тебе? – поперхнулся Теодор. – Нет, ты точно так же имеешь на это право, как и все остальные, просто ведь ты…
Он осекся. Стыдливый румянец за те слова, что чуть было не вырвались, прилил к его бледным щекам.
– Да, я – обычная женщина. Именно поэтому. И когда я скажу, что народ взбунтуется снова, если Билль не пройдет, они мне поверят.
Теодор размышлял, прижавшись щекой к бутону желтой розы.
– Думаю, ты права, – произнес наконец он и плотно сжал губы. – Признаю – все это время я… немного оберегал тебя.
Я заставила его оторваться от розы и посмотреть на меня.
– Оберегал меня?
– Если бы ты была знатной дамой, если бы этот союз был более… типичный, мы намного чаще показывались вместе на людях. Посещали бы светские рауты, а не коротали вечера в уютном салоне Виолы.
Я понимающе кивнула. После Средизимнего бала мы с Теодором посетили лишь пару светских мероприятий, да и то это были дружеские посиделки в салоне Виолы и недавний визит к Эмброзу. Брат Теодора со всей своей теплотой и сердечностью выказал твердое желание познакомиться со мной и внес меня в список участников карточных игр, проводившихся у него каждый месяц.
– Ты не хотел, чтобы мое имя трепали злые языки. Чтобы на меня смотрели свысока.
– Да, не хотел. Большинство дворян не такие, как Виола, Аннетт и Эмброз. Некоторые из них придерживаются крайне традиционных взглядов на классовое деление общества, полагая, что возвышение дворян происходит во благо страны. Такая вот чушь. Да у них голова идет кругом, когда кто-нибудь за ужином не подает рыбного блюда, а уж от чего-то большего у них и вовсе ум за разум заходит.
– Но я не могу бесконечно прятаться от них. Я хочу сказать, если…
Оставалось лишь уповать на будущее – смутное, но все же реальное.
– Я знаю, – сказал Теодор. – Я рассчитывал на то, что рано или поздно, но они примут это по доброй воле. То есть я надеялся, что со временем их любопытство, их изумление сойдут на нет, однако «Билль о реформе» накалил атмосферу… и теперь они точно полезут на стену.
Сомнения терзали меня, но отступать было поздно.
– Думаю, – произнесла я, – время настало. Прошлой осенью и зимой я оплошала. Наверное. Не знаю. Но попытка отстраниться от происходящего привела только к…
Я запнулась, меня захлестнули воспоминания о Нии, Джеке, тысячах погибших – чьих-то родных и любимых. Они были моими соседями, я встречалась с ними на улицах. Знатные персоны, возможно, не считались с подобными потерями, но я-то была вовсе не знатной.
– Больше я подобного не переживу. И если мне выпала возможность выступить от имени простого народа, я ею воспользуюсь.
Я замолчала и рассеянно оборвала пару розовых лепестков. Я не горела желанием бередить рану и поднимать вопрос о том, что нам с Теодором следует посещать больше светских раутов, но выбора у меня не было. Я не жаловалась, но меня не пригласили ни на весеннюю серию концертов, устроенных во дворце матерью Теодора, ни на бал по случаю официальной коронации. Вообще-то я не особо стремилась на них попасть. По правде говоря, я предпочла бы не мозолить дворянам глаза еще долгое время – слишком уж близко к сердцу принимала их неприязнь.
– А как насчет твоих родителей?
– Моих родителей? – Теодор забрал у меня ощипанный стебель и протянул свежую розу. – А, ты об этом… Конечно же, мы встретимся с ними на некоторых мероприятиях, и… да.
Я молчала. Теодор уставился на свои руки. Я легонько пнула его в лодыжку.
– Прости. Я уверен – как только они познакомятся с тобой, они придут в неописуемый восторг…
– Сомневаюсь, что они придут в такой уж восторг.
Когда-нибудь Теодор наберется мужества и поговорит обо мне со своими родителями, но не сейчас.
– Может, мы не будет посещать те же званые вечера, что и они, хотя бы какое-то время?
Теодор пожирал меня взглядом – нежным, заботливым, такой взгляд он обычно приберегал для своих цветов и растений.
– Хорошо. Это не составит труда – чаще всего нас приглашают на разные встречи. Но и для тебя есть несколько интересных предложений. Ужин с министром иностранных дел, концерт и пикник.
– И все они – этим летом?
– Все они – в ближайшие две недели.
Мое лицо вытянулось, и Теодор расхохотался.
– И это в то время, когда большинство знатных особ разъехалось по летним резиденциям. Радуйся, что нынче не высокий сезон. Иначе нам вздохнуть было бы некогда. И да, это вызовет вопросы… Ты предстанешь в новой, более официальной роли. Ты станешь моей советницей.
– А политическая подоплека этого…
– К черту политическую подоплеку! – воскликнул Теодор, притянул меня к себе и сжал в ладонях мое лицо. – Тебе, значит, можно сидеть тут и говорить, что ты готова выставить себя на посмешище и стать парией ради торжества реформ, а мне, значит, нельзя любить тебя безо всяких там политических подоплек?
Он поцеловал меня порывисто и страстно, и на мою макушку посыпались лепестки роз.
– Это уж как тебе больше нравится, – засмеялась я, погладив его по щеке, и отстранилась. – Но, знаешь ли, для тебя женитьба, особенно подобного рода, невозможна без политической подоплеки.
Я чувствовала себя белой вороной, изгоем – возможно, совершенно безобидной, этакой пустышкой-однодневкой, а возможно, и слишком опасной, подрывающей и без того подорванные основы системы аристократического правления. Наверное, даже в белой вороне можно увидеть врага государства.
– А вдруг дворяне воспримут это как угрозу? И отшатнутся от реформ, как от огня?
– Ты забываешь о той многочисленной группе людей, которые, как мы предполагаем, будут рады подобному союзу, – ответил он.
Я затрясла головой – нет, я не забыла людей, что окружали меня день изо дня. Тех, кто арендовал такие же, как у меня, домики по соседству. Тех, кто покупал клубнику на улице у дверей моего магазина.
– И, принимая во внимание, что они ждут некоего знака, предвещающего успех реформ, я заявляю, – обнял меня за талию Теодор, – что это будет политически целесообразное супружество. Пусть старые брюзги мутят воду и вставляют палки в колеса, но чем еще мне доказать преданность простым жителям Галатии, как не женитьбой на одной из них?
– Проведи реформы! – засмеялась я.
– Тоже верно. Над этим я как раз и работаю. – Он щелкнул меня по носу, я же, расплывшись в улыбке, шлепнула его по руке. – Торжественный ужин на следующей неделе, идет?
Расхрабрившись, я по-джентльменски протянула ему руку. Он пожал ее, затем поцеловал мою ладонь.
– Идет.

3

– Какая красота – глаз не отвести! – воскликнула Эмми, доставая с полки ажурный золотисто-розовый шанжан перевивочного переплетения, сотканный из двух нитей основы и одной нити утка́. Не успели его доставить с Шелковой ярмарки, как на него уже поступил заказ.
– Правда твоя. Он великолепен.
– А ты представляешь, какое из него получится платье? – Алиса поджала губы.
Двухцветная ткань переливалась, полыхала, ослепительно сияя, словно закатное солнце.
– Представляю. – Эмми мечтательно прикрыла глаза. – С прозрачной белой накидкой, оттеняющей цвет платья? Отороченной той же тканью?
– Для заплывшей жиром старухи-графини, увешанной жемчугами и не выпускающей из рук занюханной мелкой собачонки? – Алиса тряхнула головой. – Именно она этот цвет и выберет, а не элегантная юная леди. Вот увидишь.
– Да какая муха тебя сегодня укусила? – покатилась со смеху Эмми.
– Штукатурная, – огрызнулась Алиса. – Крыша снова течет. Хвала небесам, что она протекла сейчас, а не посреди зимы.
Алиса, похоже, пребывала в дурном расположении духа, Эмми же, напротив, так и лучилась от радости. Обычно они существовали тихо и мирно и отлично друг с дружкой ладили. В последние дни Алиса с головой погрузилась в торговую деятельность и так лихо управлялась с графиком работ, учетной книгой и персоналом, что я с легким сердцем оставляла ее командовать в магазине, когда отлучалась по делам. Когда-нибудь, предвидела я, из Алисы получится превосходная владелица собственного ателье. И вдруг меня кольнула мысль – доведись мне выйти замуж или посвятить себя политике, лучше Алисы мне никого не найти. Не моргнув глазом, я смогу передать ей бразды правления, лицензию – все, кроме чародейного искусства.
– На этот раз, по крайней мере, нам не нужно, чтобы клиентка явилась при полном параде, – сказала я.
Из шанжана я собиралась выкроить пояс для воздушного белого платья-сорочки – придуманной мной модели одежды, которая, благодаря Виоле, стала столь популярной. У каждой леди, посещавшей салон Виолы, было такое платье, пошитое мной или одной из дюжины белошвеек, которые мгновенно переняли мой стиль и фасон. Меня переполняла профессиональная гордость – я создала новый стиль. Все в этом городе: от самых лучших швей, работающих в фирменных магазинах, до частных модисток мне подражали. Да, я начинала как чародейка, однако всегда стремилась к тому, чтобы завоевать репутацию высококлассной швеи, чьи изделия отличаются несравненным качеством и своеобразием.
– Подходит идеально, – решила Алиса, приложив только что отрезанный кусок шелка к молочно-белому сатину.
Эмми согласилась и взялась пришивать крошечными стежками красочную оторочку.
– Еще одно платье готово, а доска заказов все равно забита.
– И хорошо, – откликнулась я. – Пойду займусь костюмами, требующими наложения чар.
Зачарованную одежду хотели многие, но только я могла исполнить желания заказчиков. Эмми накладывала чары традиционным пеллианским способом – на глиняные таблички и мешочки с травами. Я дала ей пару уроков, но проку от них было мало, мне не хватало времени довести ее колдовскую технику до совершенства.
Я проскользнула за ширму, в свой личный уголок, глубоко вздохнула, освежая в памяти список заказов и сроки их выполнения, и примостилась на диване. Передо мной лежал весенний заказ, в который я вложила всю свою душу – изысканная небесно-голубая амазонка, отороченная иссиня-черной тканью. Юная жена торговца попросила вшить защитную чару в отделку платья. Ее просьба не только позволила мне грамотно наложить заклинание, но и дала возможность Алисе и Эмми поработать самим над покроем жакета и нижней юбки. Я вдела нитку черного шелка в иголку и сделала закрепляющий стежок. Искусные руки Алисы уже прикололи булавками ленту из черной шерсти. Я сделала несколько обычных стежков и наметила линию шва.
Затем глубоко вздохнула и принялась зачаровывать нить. Золотистое сияние обволокло иглу, и я поддалась ритму наложения чар, наполнявших собой каждый мой самый малюсенький стежок. Но не успела я сметать и пару стежков, как игла чуть не выскользнула у меня из рук.
Что ж, наверное, я давно не колдовала – золотое сияние, которое так привыкла держать в узде, неуверенно замерцало и поплыло прочь. Ухватив его, вернула на место и продолжила шить. Но все повторилось – склонившись над амазонкой, я едва не выронила иглу.
Черные крапинки-искорки, не видимые никому, кроме меня, испещрили небесно-голубую ткань, словно осколки обсидиана. То были отметины заклинания-проклятия, охотно налагаемого черными магами на творения своих рук. Но ведь я никого не собиралась проклинать, просто хотела сотворить чары – и делала это множество и множество раз. Испуганная до глубины души, взволнованно помахала рукой над черными искорками, и они мгновенно рассеялись.
Однако золотое сияние перестало мне подчиняться – словно обретя собственную волю, оно сопротивлялось моим мыслям и ожесточенно сражалось с иглой. Перед моими глазами вновь замелькали блестящие черные линии – словно приглашенные мной, они скручивались вокруг золотистых нитей. Но я их не звала! Я сознательно гнала их прочь, но они нависали над костюмом, угрожая втачать себя в строчку наравне с потускневшим светом. Как ни злилась я на себя за неряшливую строчку и никуда не годные чары, изо всех сил старалась закончить отделку костюма. Тщетно.
Озадаченная, я отложила амазонку. Может, сказалась усталость? Может, что-то не так с костюмом, или с молодой леди, попросившей наложить на него чары, или с материалом? Но с амазонкой все было в порядке, да и молодая леди никогда прежде не вызывала никаких подозрений. Конечно, если бы я повторно использовала ткани, на них – всякое случается! – могли бы сохраниться остатки предыдущих заклинаний, но и сукно, и нити были совершенно новые. Я тщательно осмотрела их – никаких следов чар или проклятий, уж это было видно отчетливо.
А еще с ужасом осознала, что близость черной магии никак не сказалась на мне. Когда я вшивала блестящую тьму в королевскую шаль, всегда – даже когда немного научилась укрощать черную магию – испытывала тошноту и головокружение. Ах, если бы я никогда не имела дела с проклятием, была бы свободна от всего этого! И все же я приободрилась – тьма не проникла в мою работу. Не я порождала ее, в противном случае почувствовала бы дурноту.
Я поднялась и взмахнула руками, словно пытаясь стряхнуть с себя ярмо забот. Слишком устала, решила я, на меня обрушился шквал заказов. Нельзя сказать, что это умозаключение меня удовлетворило, но я отмахнулась от беспокойных мыслей и вернулась в мастерскую, чтобы закончить кройку нового платья.
– Эта ткань сгодится для лифа? – спросила Эмми, пока я изучала пожелания клиентки, младшей дочери графини, к своему заказу – темно-бордовому шелковому платью.
Девушка придумала нечто поистине оригинальное – сменные зачарованные корсажи. В один вшивается любовная чара, во второй – чара на удачу, в третий – чара денежного благополучия, а затем корсажи меняются по мере необходимости. Само платье, однако, шили Алиса и Эмми, что избавляло меня от лишних хлопот.
– Быстро же ты разобралась с льняными тканями, – одобрительно кивнула я.
Моей бывшей помощнице Пенни потребовалось три месяца, чтобы уяснить разницу между льняной подкладочной тканью, саржей и льняным полотном.
– Это такое удовольствие – работать здесь, – обрадовалась Эмми. – Намного интереснее, чем хлопотать по дому или вкалывать за рыбным прилавком у Нанни Дефаро.
Кто бы сомневался! Нанни Дефаро, если верить Эмми, злобная старая карга, а рыба… У меня в голове не укладывалось, как можно возиться целый день с рыбой.
– И это… Это – настоящее ремесло, понимаете?
Еще бы не понять. Даже если Эмми никогда не достигнет тех же высот, что и Алиса, она тем не менее набьет руку и получит необходимый опыт, чтобы стать помощницей в любом швейном ателье. Я была уверена, что она далеко пойдет. Я вздохнула – надо бы найти время и как следует обучить ее, и не только во благо моего магазина и раздувшегося от заказов текущего списка дел, но и ради будущего самой Эмми.
– Помоги-ка мне раскроить эти рукава, – предложила я.
– Ой, да ведь я ни разу…
– Надо же когда-то начинать. – Я протянула ей измерительную ленту. – Смотри за мной и делай, как я. Итак, мы переносим эти мерки на ткань и раскраиваем ткань для первой примерки. Одно неверное движение – и вся работа насмарку.
Эмми нервно улыбнулась, и вскоре мы так увлеклись выкраиванием рукавов для графини Роллет, что я полностью позабыла об утраченной власти над чарами.

4

Обласканные летним солнцем общественные сады утопали в цветах и зелени, и о зимнем безмолвии оставалось только мечтать: сады наводнили парочки, леди – любительницы пикников и горланящие песни всклокоченные дети, гонимые прочь от фонтанов снисходительными няньками и задерганными матерями. Широкие аллеи, заполненные дамами в выходных платьях из жизнерадостного ситца и мужчинами в притягивающих взгляд ярких шелках, напоминали цветочные клумбы. Не отставала от знати и беднота, экономии ради щеголяя в малиновых кушаках и сине-фиолетовых платках из шелка и набивного ситца.
– Летом тут яблоку негде упасть, – посетовал Теодор, когда мы подошли к оранжерее.
Двери были распахнуты настежь, и оранжерею, пусть и утратившую свежесть и новизну, которая была ей присуща в Средизимье, заполонили посетители: с любопытством рассматривая экзотические растения, они восхищенно ахали, читая составленные Теодором таблички.
– Верно, – кивнула я. – Но я рада, что твои усилия не пропали даром. И даже не возражаю, чтобы люди толпились здесь всю следующую зиму. Зимой тут бесподобно.
– Не будь я создателем этого сада, я бы с тобой согласился, – усмехнулся Теодор. – Однако зимой цветы кажутся порождением волшебства, а не плодами рук человеческих. А колдовство – больше по твоей части.
Мы миновали оранжерею.
– Я знаю одно укромное местечко, – по секрету сообщил мне Теодор.
Строгая геометрия садов сменилась лесистым парком, и группка отдыхающих, устроивших пикник, оторвалась от еды, чтобы посплетничать о нас. Я низко склонила голову, пряча зардевшееся лицо под широченными полями оплетенной шелком шляпы. Теодор же, бравируя благородством, приподнял в знак приветствия эбеновую тросточку.
– Сюда.
Мы свернули на узкую тропинку из дробленого ракушечника, ведущую к лесу.
Я приподняла юбки, чтобы не зацепиться за выпирающие из земли корни деревьев. Я не могла похвастаться знанием садов, хоть и провела в них бессчетные часы. По большей части все эти часы прошли в оранжерее, где Теодор, сбросив плащ, а я, нацепив фартук, пересаживали молодые деревца или подрезали розы. Так Теодор спасался от изматывающих дрязг и сутяжничества, царящих в Совете дворян. Я никогда не разделяла его страсти копаться в земле, однако работать бок о бок друг с другом казалось мне вполне естественным и правильным. Глядя на траурные каемки под нашими ногтями, я на краткий миг забывала, кто из нас – из высшего света, а кто – из народа.
– Ах, как же тут тихо! – произнес Теодор.
Мы взобрались на вершину холма и очутились на безмятежной лужайке. Склоненные ветви деревьев рассеивали дневной свет, отбрасывая затейливые, безостановочно движущиеся тени на чистую гладь пруда, что раскинулся посреди полянки. Вода из пруда каскадом переливалась в расположенный ниже водоем, тот сливал свои воды в следующий, и так – до самого низа, туда, где росли ивы, лениво купавшие в воде свои золотистые руки-ветви.
У меня занялось дыхание, я поняла, что Теодор привел нас к тем самым водопадам, у которых мы, потрясенные и испуганные сумятицей, предшествующей бунту Средизимья, укрылись после того, как покинули карточную вечеринку Виолы. Вода тогда не журчала, смеясь, – ее сковывал лед.
– Ты помнишь? – спросил он и взял меня за руку.
– Конечно, помню.
– Отлично, – улыбнулся Теодор. – Если бы ты забыла, я чувствовал бы себя полным дураком.
Он достал из кармана тонкую золотую цепочку. Колечки ее были столь крошечными, что цепочка походила скорее на сияющую металлическую нить. Я пришла в смятение, на глаза навернулись слезы – я знала, что это за церемония, хотя ни разу в жизни ее не видела.
– Да сплетутся воедино наши жизни, – провозгласил Теодор, обматывая цепочкой свое левое запястье. – Да свяжутся воедино наши судьбы.
Он протянул мне руку.
– Клянешься ли ты мне в этом?
Я не могла вымолвить ни слова, лишь протянула ему дрожащую руку, и он обвязал цепочку вокруг моего запястья, скрепляя, по галатинскому обычаю, нашу помолвку.
Золото неразрывно соединило нас лишь на краткий миг, однако я сознавала, на что иду, позволяя холодным звеньям прикоснуться к моей коже. Я слышала, как Теодор повторяет слова клятвы, целуя меня. Я выдохнула. Теодор отстранился.
– Все хорошо? – встревожился он. – Мне казалось, обычно женщины хоть что-то говорят в ответ.
– Да. Я…
– Согласна? Ты ведь этого хочешь? – Он взял меня за подбородок и посмотрел прямо в глаза. – Знаю, нас ждет тернистый путь: эти заскорузлые дворяне испортят нам немало крови, но мы делаем правильный выбор. Ради нас, ради Галатии…
– Да, хочу, – прервала его я, и звенья золотой цепочки на наших руках мелодично звякнули, соприкоснувшись.
Да, я хотела выйти замуж за человека, которого любила, хотела занять более высокое положение, чтобы отстаивать интересы простого люда – моих соседей и друзей. И да – чего уж скрывать, – меня терзал страх, что высшее общество отвернется от меня, что я потеряю свое неповторимое ателье, мою отдушину. Но пришло время взглянуть страху в глаза и презреть опасности. Я поняла: прозябая в бездействии, рискуешь намного больше, чем когда на что-то решаешься.
– Рано или поздно тебе придется оставить магазин, – сказал Теодор. – Понимаю, что тебе трудно с этим примириться, как, впрочем, и мне.
– Знаю, – кивнула я и схватила его за руку. – Я даже знаю, как поступить. Заказов на чары все меньше, и Алиса все больше и больше берет на себя ведение дел.
Мне придется покинуть магазин, но не обязательно же его закрывать. Годы и годы я вертелась в нем как белка в колесе, а теперь все это – псу под хвост? Пустые витрины, погасший камин, безработные швеи? Ну уж нет! Мы сделаем вот что – перестанем принимать заказы на чары, только вот закончим те, что уже взяли, наймем одну или даже двух белошвеек, и… Я с головой ушла в мечты, не в силах представить жизнь без своего ателье.
– Когда реформы одобрят, – вернул меня к реальности Теодор, – ты сможешь продать магазин Алисе. Запроси любую цену, которую сочтешь справедливой.
«Либо все деньги Галатии, либо ломаный грош», – подумала я и грустно улыбнулась.
– Ей ни за что не наскрести столько денег. Я передам ей ателье по наследству.
– А теперь посмотрим, получится ли у меня. – И Теодор развернул наши обвязанные цепочкой запястья.
Он внимательно исследовал цепочку и обнаружил пару миниатюрных зажимов. Стараясь не дышать, он расцепил их, и цепочка распалась на два золотых браслета – для каждого из нас. Прежде я видела нечто подобное только у зажиточных клиентов. Галатинская беднота обычно носила шелковые ленты. Я боязливо провела кончиком пальца по золотой нити. Невесомая, странная, если не сказать – чуждая. И постоянная, напомнила я себе, так как цепочки, по традиции, носились до свадьбы. К тому времени ленты простого люда, запачканные и изодранные, походили на лохмотья, однако их, как и браслеты знати, бережно хранили в качестве сувениров – иной раз они украшали детские платьишки или появлялись на дорогой сердцу вышивке в виде розочки.
Золотая цепочка подмигнула мне, сверкнув на солнце, а я прильнула к Теодору, и мы слились в затяжном поцелуе. Теодор увлек меня вниз, где вода, срываясь каскадом, заиграла нам веселую песню.

5

Мне не удалось скрыть свою помолвку с Теодором. Эмми, войдя в ателье на следующее утро, тотчас же углядела золотую цепочку и завизжала так пронзительно, что фермер, торговавший горохом на улице возле нашей двери, заглянул внутрь.
– Это же настоящее золото, – восхитилась Эмми. Тронув цепочку, она словно прикоснулась к раскаленной печи и мгновенно отдернула руку. – Само собой, это чистое золото, просто я никогда раньше не видела золотых обручальных цепочек. Только ленточки!
– Все к тому и шло, – заметила Алиса, и в ее голосе проскользнули сварливые нотки. – Свадьбу наверняка планируете осенью?
– Мы еще не решили, – призналась я.
Великосветская свадьба, особенно с наследником трона, требовала немалой подготовки. А у нас с принцем на уме был лишь один «Билль о реформе»: пройдет он голосование или нет. Однако в Галатии помолвки обычно не затягивались более чем на несколько месяцев. Значит, к зиме я должна полностью подготовить магазин к передаче. Многозначительный взгляд Алисы, брошенный на тонкую золотую цепь на моем запястье, подсказал мне, что она тоже думает об ателье и представляет себе, как магазин закроется, она окажется на улице, а впереди замаячит туманное будущее.
Вскоре я рассею все ее страхи. Что же касается настоящего, то за него волноваться не приходилось: висящая над прилавком доска уже не вмещала все заказы – записанные четким Алисиным почерком, они теснились, налезая друг на друга. Прохлаждаться было некогда.
– Отлично, – приободрила я девушек, которые у меня за спиной паковали готовые платья в коричневую бумагу. – Эмми, отправь эти заказы с курьером.
Как только Эмми, пошатываясь под грудой пакетов, выскочила за дверь, я обернулась к Алисе и улыбнулась:
– Как тебе известно, я не могу одновременно быть женой принца Вестланда и работать в ателье.
– Простите, если я невольно вам нагрубила. – Алисины пальцы беспокойно перебирали кипу квитанций.
– Ты мне не грубила. – Я отобрала у нее квитанции и спрятала в ящик. – Но дело есть дело. И я бы хотела, чтобы оно принадлежало тебе.
– Мне? – Алиса побледнела и тяжело опустилась на скамеечку позади прилавка.
– А кому же еще? – от души расхохоталась я. – Для начала избавимся от заказов на чары: я завершу начатые, и на этом мы с колдовством покончим. Ты возьмешь на себя все повседневные обязанности. А когда «Билль о реформе» примут…
Я сознательно избегла слова «если» , которое, как я знала, более точно отражало суть дела.
– Так вот, когда «Билль о реформе» примут, я перепишу магазин на тебя.
– Но я не в состоянии купить магазин! Только не сейчас… Может, через год или два я соберу достаточно денег и смогу убедить мою семью…
– Речь идет не о покупке. Юридически я оформлю передачу прав по наследству, – тихо произнесла я.
Какими деньгами можно оценить годы и годы работы, потраченные на развитие дела, поиск клиентов, создание репутации! Да, я просто не хотела, чтобы мои старания пропали втуне – если некая одаренная и заинтересованная швея не возьмет мой магазин под свое крыло, его придется закрыть.
– Юридически, практически – с какой стороны ни посмотри, я не могу вести бизнес и одновременно вить семейное гнездышко с Теодором. Я сделала выбор – и должна распрощаться с ателье.
Я замолчала, поймав себя на мысли, что говорю о своем магазине как о человеке, о попутчике-компаньоне, с которым наши пути все-таки разошлись. Меня ждало новое предназначение – добившись высокого положения в обществе, я стану голосом безмолвного большинства Галатии. Даже когда начнутся реформы, мой голос окажется не лишним.
– Я… Я не могу принять ваше предложение, – взволнованно пролепетала Алиса.
Я знала, как страстно она мечтала о собственном ателье, и была готова поддержать ее в достижении честолюбивых замыслов. Даже отпустить ее, когда придет время.
– Еще как можешь. Пойми же, это не милостыня, а дар судьбы. Со дня открытия в этом ателье проработало… – быстро подсчитав в уме, я сама удивилась полученному результату, – около дюжины девушек. Я давала им возможность честно зарабатывать на жизнь, набираться знаний и опыта.
Женщинам в Галатии приходилось несладко: сложно было найти работу даже служанкой, прачкой или торговкой. Перспективы, какие открывало швейное ремесло, для большинства из них оказывались недосягаемыми.
– Я хочу, чтобы так продолжалось и впредь, чтобы в этом магазине работали как опытные швеи, так и девочки-дилетантки.
Эмми научила меня обращать внимание не только на профессионализм белошвейки, но и на ее способность и желание учиться. Девушка, когда я наняла ее накануне мятежа, не могла похвастаться сноровкой и мастерством, однако быстро освоилась с иголкой и ниткой. Она все схватывала на лету и была столь благодарной ученицей, что даже Алиса, которая поначалу сомневалась в ценности такого приобретения, как Эмми, под конец признала в ней достойную помощницу.
– И потому, – продолжала я, – нам следует нанять еще несколько сотрудниц. Раз уж я скоро уйду отсюда, тебе понадобится одна или даже две искусные швеи. Время не ждет.
Алиса кивнула.
– Завтра я размещу в газете объявление о найме.
Как только мы перешли от пространных разговоров к насущным проблемам, смущение Алисы как рукой сняло. Однако разделить мою точку зрения ей было нелегко: слишком упорно она трудилась и слишком хорошо знала цену заработанным деньгам. Это меня в ней как раз и привлекало – я не сомневалась, что могу всецело положиться на ее здравомыслие и практичность, я знала, что она меня не подведет.
– И еще, – вздохнула я. – Я хочу, чтобы ты, по возможности, взяла в ателье хотя бы одну пеллианку.
У Алисы перехватило дыхание, она заговорила, тщательно подбирая слова:
– Не спорю, с Эмми нам повезло. Однако искусных рукодельниц среди пеллианок – по пальцам сосчитать. А вы сами понимаете, что нам нужны швеи, а не подметальщицы полов. Как ни хороша Эмми, но до Пенни ей далеко.
– Ты права. Знаю – поначалу хлопот вам прибавится. Но пойми и ты, Алиса, пеллианки потому не обучены швейному мастерству, что модистки и портнихи не берут их ни в помощницы, ни в ученицы. Мы для них – единственный шанс поднатореть в швейном ремесле. Эмми, кстати, усерднее Пенни. Она сознает, что многого не знает, и всю себя отдает учебе.
– Галатинкам, знаете ли, тоже нужна работа, – мягко напомнила мне Алиса, намекая, что я горы готова свернуть ради какой-то пеллианской девчонки.
За эти годы я помогла многим пеллианским девушкам. И, по правде говоря, делала это не только ради них самих, но и ради своего магазина. Когда-то я вознамерилась создать первоклассное галатинское ателье с отполированным до блеска деревянным прилавком, с моими лучшими моделями, красующимися в витринах, с одетыми с иголочки помощницами в крахмальных чепцах и передниках. Да, мое ателье стало истинно галатинским и приобрело популярность среди галатинцев, но я слишком много возомнила о себе, должна признать.
– Все верно, – ответила я. – Любая девушка, которую мы наймем и снабдим рекомендациями, окажется в выигрыше. И я вовсе не возражаю против того, чтобы мы нанимали галатинок. Но мало найдется таких ателье, что отважатся нанять пеллианку.
Алиса сжала губы. Румянец – то ли от досады, то ли от смущения – красными пятнышками вернулся на ее щеки.
– С Эмми вы не ошиблись, – наконец произнесла она. – Что ж, давайте попробуем с кем-нибудь еще.
Я стремительно обняла ее. Алиса на миг сжалась в комок, но тут же расправила плечи.
– Бьюсь об заклад, ты станешь дивной хозяйкой. Лучше, чем я. – Затем я кинула взгляд на доску с заказами. – А сейчас – пора разобраться с заказами на чары.
Я вернулась к амазонке, зачаровать которую в прошлый раз мне так и не удалось, и взялась за шитье. Закончив среднюю часть полочки жакета, я поежилась: творилось что-то неладное. Померещилось, что у меня за спиной притаился невидимый наблюдатель, и по коже побежали мурашки. Зачарованный свет вокруг иглы поблек, растекся, словно клякса на промокашке. Меня охватила дрожь, и вспышка темной магии озарила комнату.
Не медля ни секунды, я оборвала нить, не довершив колдовство, и смоляное облачко проклятия нависло над иглой. Руки мои тряслись, игла тихонько зазвенела, покачиваясь то в сторону помутневшего зачарованного света, то в сторону черных всполохов. Отделить свет от тьмы у меня не получилось, и я не на шутку перепугалась.
Немного успокоившись, я заставила себя воткнуть иглу в небесно-голубую шерстяную ткань. Волосы у меня встали дыбом, когда иссиня-черное пятно притерлось вплотную к иголке. Я прибегла к умению, которым не пользовалась уже несколько месяцев, и избавилась от проклятия способом, испытанным мной на королевской шали. Проклятие растаяло в воздухе.
Отложив жакет, я задумчиво поглядела на него. Итак, что же мне делать? Наша доска ломилась от заказов, и большая часть из них требовала колдовства. Кто наложит чары, если не я? Последнее дело – отдавать Алисе ателье с подмоченной репутацией.
Но главное – кто подскажет, что приключилось с моим волшебным даром? Ни одна из знакомых мне чародеек, включая Эмми, не накладывала проклятий. Это считалось табу. И как им тогда объяснить, почему рядом со мной внезапно появляется ненавистное облачко проклятия, обычно вызываемого только черными магами? О том, как я прокляла королевскую шаль, знал один лишь Теодор, но он ничем не мог мне помочь.
Однако ничего не попишешь – сегодня мои вопросы так и останутся без ответа. Возможно, я просто устала и нужна передышка, время, чтобы обрести равновесие.
Долетевшие с улицы крики подсказали, что обретение равновесия – непозволительная роскошь.
Я устремилась в главный зал магазина: Алиса и Эмми уже прилипли носами к окну.
– Я прозевала какой-нибудь праздник? – спросила я, полная самых дурных предчувствий.
Протесты прошлым летом и мятеж Средизимья начинались на улицах точно так же.
– Думаю, мы все прозевали, – усмехнулась Алиса, указывая на толпу людей, размахивающих палками с привязанными к ним живописными лоскутами.
Я облегченно вздохнула – люди в толпе выглядели счастливыми.
Когда я распахнула дверь, в мастерскую ворвалось сияющее солнце; оно пропекло булыжники мостовой и навело нарядный глянец на лица людей. Теперь я отчетливо видела, что это праздношатающиеся гуляки, а не бунтовщики. Они размахивали стягами всех оттенков красного: от ослепительно-алого до выцветшего бурого – видимо, схватили первые попавшиеся под руку тряпки.
– Да здравствует принц Вестланда! Да здравствуют реформы! – неслись из толпы радостные крики.
– Билль уже принят? – недоверчиво спросила Эмми.
Я покачала головой – Билль пока существовал только в черновом варианте, впереди его ждали ожесточенные дебаты и голосование.
Какой-то прохожий сунул в руки Эмми листовку.
– Сегодня принц Вестланда представил проект реформ членам Совета! – Прохожий потряс флагом, чья ярко-красная киноварь превосходно сочеталась с его красным колпаком. – Читайте, читайте! Скоро вы не узнаете нашу Галатию!
Эмми и Алиса уткнулись в листовку, содержащую основные положения «Билля о реформе». Я знала их наизусть, словно зачитанную до дыр книгу, – беседы, которые мы часами вели с Теодором, не пропали даром. Однако пока беззаботная толпа маршировала по улице, меня все больше и больше охватывало смятение. Люди открыто поддерживали Билль, но ведь Совет не сдастся без боя. И не обернется ли сегодняшнее ликование жестоким кровопролитием, если надежды людей снова не оправдаются?
– Вернемся лучше к работе, – тихо проговорила я, провожая взглядом толпу, которая алым пятном растворялась в полуденном мареве.

6

Я раздраженно отшвырнула гребень – волосы наотрез отказались укладываться в прическу, приличествующую официальному ужину, который я согласилась посетить вместе с Теодором. Замысловатые прически знатным дамам сооружали горничные, обученные парикмахерскому мастерству, либо знатоки-цирюльники. Мне подобная роскошь была не по карману, однако торжественный прием требовал не менее торжественной прически. А золотая цепочка на моем запястье намекала, что я добровольно приняла на себя обязанности спутницы царской особы и не смею ударить в грязь лицом. В воздухе пахло розовой пудрой. Как мне нравился этот запах, когда я покупала пудру у аптекаря! Теперь же он невыносимо щекотал мне нос.
Часы на Площади фонтанов пробили шесть. Через полчаса карета Теодора остановится у моих дверей, а я еще не одета: меньше всего мне хотелось, чтобы пудра, сыпавшаяся с моих волос, запятнала новое платье. Я нанесла еще немного пудры, глубоко вздохнула, скатала волосы в валик и наконец-то уложила на голове скромную, но довольно пышную а-ля Помпадур. Спешно заколов ее шпильками, я решила не распускать локоны, а обойтись шиньоном и завитой прядкой волос, приспущенной на шею.
Я очень надеялась, что мое новое шелковое платье-водопад, ярко-бирюзовое с ниспадающими на спине складками, изумительно собранными Алисой, и декорированное шелковыми лентами-бантами – моих рук дело, – отвлечет внимание от нелепой копны на моей голове. Осознание того, что выходить в свет с Теодором придется чуть ли не ежедневно, открыло мне глаза на чудовищную нехватку подобающей одежды в моем гардеробе. Я сшила бирюзовое платье и теперь вечерами корпела над бледно-коралловым одеянием, подходящим для бала или званого обеда. А еще в своей спальне я трудилась над пока разрозненными частями будущего придворного наряда для церемониальных приемов на самых-самых верхах.
И все же благодаря новым платьям я могла везде сопровождать Теодора. Любое появление на публике вместе с наследником трона воспринималось знатью как некое зашифрованное послание – декларация о намерениях или, чаще всего, о политических махинациях. Стоило только сыну какого-нибудь мелкопоместного дворянчика заскочить на день рождения тети вместе с герцогиней, более родовитой, чем он сам, и салон Виолы неделю гудел, как растревоженный улей, обсуждая возможный брачный союз между их семьями.
Город уже наводнили слухи о том, что принц обручился то ли с «бесстрашной белошвейкой», то ли, в зависимости от источника слухов, с «дворянской подстилкой». Само собой, этого и следовало ожидать. На моей памяти было несколько подобных мезальянсов – смешанных браков между простолюдинами и обедневшими патрициями. Сообщения о свадьбах публиковались в солидных ежемесячниках, а дешевые газетенки тем временем рылись в грязном белье новобрачных. Все прекрасно понимали, что большинство подобных браков заключалось из-за денег или, скорее, из-за нехватки оных у отпрысков благородных семейств. У везучих торговцев и биржевых маклеров, плутовавших с куплей-продажей заграничных товаров и морскими перевозками, денег куры не клевали, чем никак не могли похвастаться захолустные дворяне, приведшие в упадок свои родовые гнезда.
Конечно, никто не предполагал, что Теодор ухаживает за мной, позарившись на мои богатства. От одной только мысли об этом меня разбирал смех. Правда, смех этот был сквозь слезы, и затем у меня перехватывало дыхание. Я сжигала за собой все мосты: отстранялась от работы в ателье и собиралась показаться рука об руку с Теодором, выставив на всеобщее обозрение наши парные золотые цепочки.
Но у меня есть веская причина появиться там, одернула я себя. И эта причина – процветание Галатии и ее народа. Повторяя про себя это заклинание, я затянула корсаж, надела платье и поглядела в зеркало, проверяя, не смялась ли отделка, украшающая перед платья. Бирюзовый цвет необыкновенно шел мне, пеллианке, выгодно оттеняя золотистую кожу и темные волосы, столь необычные у галатинских высокородных дам. Мало кто отваживался щеголять в подобных нарядах. Я достаточно пошила платьев на своем веку, чтобы овладеть тонким искусством сочетания ткани и цвета: все созданные мною модели не только безукоризненно сидели на фигурах покупательниц, но и подчеркивали красоту их глаз, нежность кожи, пышность волос.
Я порылась в шкатулке с украшениями. Выбор был небогат, и я не знала, что предпочесть – стразы из хризолита или натуральный жемчуг, подарок Теодора. Искусственный хризолит будет смотреться намного выигрышнее с моим платьем, однако жемчуг придаст солидности и респектабельности в глазах злопыхателей. В конце концов я выбрала хризолит.
Я взволнованно прохаживалась возле двери, высматривая Теодора – не стоило заставлять его ждать или заходить за мной. Моим соседям и без того хватало поводов для сплетен, незачем привлекать к себе лишнее внимание. Лишь только карета показалась из-за угла, выворачивая на нашу узенькую улочку, я молнией выскочила наружу.
– Тут вроде не ипподром, – усмехнулся Теодор, когда я стремительно захлопнула за собой дверь. – Мы ведь не участвуем в скачках. Хотя, раз уж речь зашла о скачках, вскоре состоится забег, который, думаю, мог бы тебя…
– Не все сразу, – выдохнула я и рассмеялась. – Давай этот ужин пройдет на твоих условиях, а скачки – на моих. Как насчет пикника на лужайке у всех на виду?
Он улыбнулся. Как бы мне хотелось, чтобы он не воспринял это предложение как шутку.
Министр иностранных дел жил на окраине города, где сравнительно недавно на утесе вырос целый квартал великолепных домов из белого известняка, которые выходили окнами на залив, образованный широко растекшейся рекой. Я почти не бывала там, лишь захаживала изредка, чтобы дать совет жене очередного торговца-нувориша или дочке судостроителя. И Виола, и Теодор жили в более старых, хотя не менее престижных районах города.
Нас провели по бесконечному огромному холлу. Шаги гулким эхом отдавались от мраморных плит пола и звучали громче, чем мне бы хотелось. Ни с чем подобным я в домах Виолы и Теодора не сталкивалась. Одним взглядом я окинула обеденную залу и поняла, что в ней нет и намека на теплоту и искренность, царившие в салоне Виолы. Как же самонадеянна я была, когда считала, что вечера, проведенные у Виолы вместе с ее подругами, подготовили меня к подобным официальным приемам… Столько церемониальных правил и условностей придворного этикета я не встречала со времен Средизимнего бала, а на него я попала совсем по другой причине. И теперь, в этом доме, я чувствовала себя менее уверенной, чем во дворце, когда вытягивала проклятие из королевской шали.
По счастью, меня усадили рядом с Виолой.
– Я уговорила леди Юлину поменяться со мной местами и перекочевать к герцогине Поммерли, – шепнула она, кивком головы указывая на сидевшую в дальнем конце стола хрупкую, словно птичка, женщину с белоснежно-белой прической а-ля Помпадур на голове, окруженную такими же, как она, почтенными старцами и старицами. – Полагаю, если им позволят вздремнуть во время десерта, им это пойдет только на пользу, согласны?
– Согласна, – ответила я.
Я приободрилась: все-таки неплохо иметь здесь под боком подругу Виолу.
Разгладив элегантное бледно-лиловое платье, Виола уселась на стул. В ушах ее, отражая свет горящих свечей, покачивались аметистовые сережки, на груди, в вырезе платья, алела шелковая кокарда.
– У вас очаровательное платье, – заметила она, когда я заняла свое место.
– Благодарю вас. Я уже так давно ничего сама не шила.
Сидящая напротив нас дама внимательно посмотрела на меня. Слышала она меня или нет – не знаю, но меня бросило в жар. Присутствующие здесь женщины никогда ничего не шили, не считая кружевных салфеточек да украшенных бисером безделушек, которые они дарили друг другу на праздники. Щеки мои горели, но, с другой стороны, что, как не швейное ремесло, давало мне право говорить от лица трудового люда? Что, как не мои натруженные руки и нескончаемый рабочий день?
– Роскошный цвет, – восхищенно ахнула Виола. – Наверняка вы ходили на Шелковую ярмарку в этом году?
– Да, – закашлялась я. – Народу там было – не протолкнуться.
– Я слышала, серафским производителям шелка немного не повезло – шелковичные черви пострадали от засухи или чего-то там. Однако серафские красители по-прежнему бесподобны.
Я не смогла удержаться от соблазна поддержать разговор на близкую мне тему.
– Высокое качество их тканей объясняется тем, что они производят шелк как меньшей, так и большей плотности, в котором присутствуют утолщения и «затяжки» – как по мне, он не подходит для строгих придворных нарядов, однако из него могут получиться интересные платья и пелерины. То же касается и серафских красителей – окрашенные ткани выглядят так, словно они изначально такими и были.
– Итак, скоро дешевый шелк войдет в моду, – рассмеялась Виола.
– Думаю, да.
Дама больше не обращала на наш разговор никакого внимания, как, впрочем, и все остальные. Сидевший сбоку Теодор беседовал с седым военным в униформе. Я раскусила замысел Виолы – зная, что никто не слушает, о чем я толкую, она заставила меня разговориться на знакомые мне темы и вести себя в глазах окружающих естественно и непринужденно.
– Кстати, насчет шелка. – Виола покопалась в кармане. – Совсем из головы вылетело. Конечно, мне с вами в шитье не тягаться, однако я сшила несколько вещиц.
С этими словами она вложила мне в руку шелковую кокарду из алых и серых лент.
– В поддержку «Билля о реформе». Алый цвет означает сами понимаете что, а серый – гранит, из которого создана наша Галатия. Как символ доброго начала добрых дел. Неплохо придумано, а?
Я покрутила кокарду в руках. Серый цвет… Напоминает чернила, зиму, мятеж Средизимья.
– Великолепно.
– Я понимаю, что она не очень-то подходит к вашему платью, но держите. – Виола протянула мне булавку, и я приколола кокарду на грудь, словно бант.
– А я-то губу раскатал – посидеть рядом с леди Юлиной!
Я подняла глаза и увидела Эмброза, брата Теодора. Весело ухмыляясь, он примостился рядом с Виолой.
– А вы помутите воду в этом стоячем болоте – глядишь, какой-нибудь старый пень и уступит вам свое место, – съязвила Виола.
– А как же Софи? Я хочу сидеть с ней.
И он с улыбкой отвесил мне легкий поклон.
– Полагаю, мне следует вас поздравить, – продолжал он. – Примите мои соболезнования и – добро пожаловать в семью.
– Премного благодарна, – принужденно хихикнула я.
Дама, сидевшая напротив, теперь не сводила глаз с моей золотой цепочки. Перехватив мой взгляд, она тотчас же отвернулась.
– Вы уже обсудили дату свадьбы? – Эмброз пригубил вина. – Осень, угадал? Матушке в последнее время недужится, а ей непременно захочется встать у руля свадебного переполоха.
По правде сказать, мне даже в голову не приходило, сколько сложностей и перипетий влечет за собой организация свадьбы знатной персоны.
– Ее мучают мигрени? – участливо спросила Виола. – Она ведь уедет в Рокфорд на все лето?
– Матушка держится изо всех сил: хочет дождаться, когда Совет уйдет на каникулы. Но Полли наседает на нее, мол, надо ехать немедля. Она даже начала строить глазки этому отъявленному мерзавцу, герцогу Таю Андерхиллу, лишь бы спровадить матушку из города как можно скорее. Пока не стало слишком поздно. Мол, делайте ноги, пока ноги не протянули.
Эмброз покатился со смеху.
– Вы несносны, – попеняла ему Виола. – А ваши шутки просто невыносимы. Ах, а вот и салат… Помидоры? Кто это додумался разложить на тарелке помидоры и назвать это салатом?
Не скрывая отвращения, она подцепила сочащиеся влагой красно-желтые кружки. Я же с наслаждением съела свою порцию, сдобрив помидоры, для придания вкуса, щепоткой соли и каплей уксуса.
После салата нам подали рыбу, и мы принялись обсуждать погоду, еду, присутствующих и отсутствующих гостей. Казалось, все старательно избегали любых острых тем, могущих вызвать споры. Даже дама напротив, покосившись на мое запястье, ловко перевела разговор о летних свадьбах в совсем иное русло. И такие беседы велись почти весь обед. Группа убеленных сединами патриархов на дальнем конце стола притихла и, к радости Виолы, задремала. Я толкнула ее локтем, и мы захихикали в кулачки.
– Полагаю, для этого нет никаких оснований, – произнес седовласый муж, сосед Теодора. Голос его разнесся по всей зале, и шушукавшиеся между собой гости притихли. – Хватит с нас реформ! Довольно уступок!
Эмброз подмигнул мне и закатил глаза, покачав головой. Блестящий студент, будущий юрист, он с самого начала помогал Теодору писать и переписывать Билль, отмечая мельчайшие нюансы в законах и предписаниях, которые Теодор намеревался положить в основу законодательной структуры нового государственного строя.
– Неужели вам мало беспорядков, случившихся прошлой осенью, и мятежа Средизимья? Хотите, чтобы все повторилось? – пронзительно вскрикнула дама, сидевшая за столом напротив нас. – Генерал Вайтакер, вам, возможно, посчастливилось оказаться в стороне от этих событий, но позвольте вас заверить – никто из нас не желал бы пережить их вновь.
– Ни в какой стороне я не оказывался, – заревел генерал, жестоко уязвленный этими словами. – Мне ли бояться всякого сброда с вилами наперевес! Но никто из вас не видит дальше своего носа, вы не понимаете, чего действительно стоит  бояться – их великих идей, вздорных, завиральных, смертельно опасных. Идей, которые ни одно правительство не сможет воплотить в жизнь!
– Да неужели? – спокойно поинтересовался Эмброз, сводя на нет мелодраматический пафос Вайтакера. – Можете ли вы привести в пример какие-либо обоснованные теории или сопоставимые государственные структуры?
Генерал Вайтакер, однако, уклонился от научной дискуссии.
– Простолюдин, – продолжал вещать он, – не в состоянии управлять государством. А ведь они хотят именно этого – лишить вас законной власти. И когда вы останетесь не у дел, что ожидает нашу страну? Анархия!
– А может, выборное правительство? – поправил его Теодор. – Гипотетически. Именно к этому и призывают все их листовки – к выборным представителям всех сословий.
– О да, голосующая чернь, избирающая себе подобных… Оставьте! Пусть свиньи командуют в хлеву!
Виола широко распахнула карие глаза: ее художественная натура набрасывала эскиз будущего рисунка, расставляя по местам персонажей и окружавшие их предметы. Я даже видела эту картину, выдержанную в эстетике классицизма: спорящие представители знати, роскошная обстановка, остатки еды на тарелках и я в бирюзовом платье, невольный свидетель разыгравшейся драмы, композиционный центр, приковывающий внимание.
– Мне казалось, я приглашена на обед, – возвысила голос Виола, – а не в зал заседаний. Раз уж меня на заседания и калачом не заманишь, вы решили устроить дебаты тут, прямо передо мной?
Раздались сдержанные смешки, но генерал Вайтакер не собирался сдаваться без боя.
– Народ не посмеет развязать революцию, – заявил он.
– Я думаю, сэр, – робко предположила я, – сделав ставку на подобное развитие событий, вы проиграете.
Глаза Виолы вылезли из орбит, Теодор, переживая за меня, так плотно сжал губы, что они побелели. Эмброз ободряюще улыбнулся одними уголками рта. Я же расправила плечи.
– Один раз они уже взбунтовались и восстанут вновь, если их долготерпение не получит достойной награды.
Пунцовости цвета, окрасившей картофелеобразный нос генерала, позавидовали бы самые лучшие красильщики тканей. Прежде чем генерал успел сообразить, что мне ответить, сидевшая напротив дама, что поддела его ранее, пронзила меня колючим взглядом.
– Должны ли мы воспринимать это как угрозу со стороны алчных народных масс, которым все мало?
А я-то полагала, она наш друг и сторонник реформ. Что ж, я ошиблась.
– Н-не думаю, – заикаясь, ответила я. – Я просто хотела подчеркнуть, что они верны своим идеалам.
– Мне кажется, это важное замечание, – ринулся мне на выручку Теодор, – то, что они спокойно ждут, учитывая сложившиеся обстоятельства. Почитайте их памфлеты – в половине из них высказывается горячая поддержка юридических реформ и содержатся призывы к терпению, терпению и снова терпению.
Голос Теодора дрожал, но я заметила, как несколько хранящих молчание дворян одобрительно кивнули.
– К слову о ставках. Насколько я знаю, этим летом нас ждут восхитительные скачки, – проворковала Виола, нарушая неловкую тишину, и сразу несколько человек принялись оживленно болтать о светских мероприятиях, проводимых в городе этим летом. Однако и тут не обошлось без обид – оказалось, что большинство дворян, вместо того чтобы погрузиться в сонное царство летних резиденций, вынуждены были торчать в городе из-за «Билля о реформе».
– Прости за этот бедлам, – повинился Теодор, когда мы возвращались домой. – И надо ж мне было связаться с этим напыщенным болваном! Вайтакер вояка до мозга костей, законодательные новации для него – как для барана новые ворота.
– Он не один такой, – заметила я.
Если Теодор надеялся, что сегодня вечером воодушевит элиту дворянства не только начать считаться с простолюдинами, но и воспринимать их как равных, то, боюсь, он потерпит сокрушительное поражение.
– Не только реформы встают ему поперек горла, – вздохнула я и отвернулась к окну.
Генерал Вайтакер не допускал и мысли, что я и подобные мне являются во всем ему равными. Хорошо, что я сидела у окна кареты, которое выходило на залив и реку, а не на дома-громадины, заполонившие противоположную сторону улицы.
Теодор склонился ко мне, и наши пальцы сплелись.
– Такие люди, как он, могут метать громы и молнии, но не могут разрушить наш союз. Не могут выступить против законной власти. Они призна́ют нашу правоту.
– А если… если не призна́ют?
Я припомнила фразу, вычитанную из книжки Кристоса, которую, как я полагала, он позаимствовал у Пьорда Венко. Несмотря на сомнительное происхождение, фраза врезалась мне в память.
– Бездействовать – много проще, чем меняться, однако и в бездействии таится движущая сила, укрепляющая и поддерживающая самое себя, – процитировала я. – Что, если они не изменятся?
– Если Билль пройдет, у них не останется выбора. Им придется измениться, хотят они того или нет.
– Ты так думаешь? – спросила я еле слышно.
Слова, брошенные Вайтакером, поколебали зародившиеся во мне надежды, и червь сомнения вполз ко мне в душу. Я должна была поговорить с Теодором начистоту.
– Воспротивиться законной власти для них равносильно измене. Они не пойдут ни на политическое убийство, ни на раскол, ни на что-либо подобное. – Колесо кареты попало в глубокую выбоину, и Теодора качнуло на меня. – Не в их силах остановить реформы.
– Но у них полно денег, они властвуют в большинстве провинций. Как их принудить к чему-либо?
– Они подчинятся законной власти, – повторил он.
– Теодор, – несмело начала я. – Не хотелось бы тебя огорчать, но все эти сильные мира сего находятся у кормила власти, которое столетиями позволяло им править и повелевать. Не витаешь ли ты в облаках, полагая, что они склонят головы перед новыми законами?
– А по-твоему – что? В одночасье все дворяне станут преступниками?
– Нет, – удрученно вздохнула я. – Но для тебя они – ровня. А для меня – цари горы по воле случая, которые слишком долго никого не пускали на вершину. Они понятия не имеют, что творится у подножья горы, они на все смотрят свысока.
– Ты хочешь сказать, что я ни в грош тебя не ставлю? Смотрю на тебя сверху вниз?
– Нет! – Я вцепилась в шелковые юбки. – То есть смотришь иногда, но неумышленно. Что поделать, ты родился на вершине горы, а я – у ее подошвы. Но неужели ты не понимаешь, что в твоих руках власть, которой у нас нет?
Я тяжело дышала, но, наконец-то высказав все, что во мне накипело, почувствовала себя легко и свободно.
– Но я пытаюсь помочь! Стараюсь поступать по справедливости с тобой и с кем бы то ни было в Галатии, лишь бы эта чертова страна не развалилась на части!
– Знаю! Но, черт побери, Теодор, неужели ты не понимаешь, что твои  благие намерения – это дорога в ад? Складывается ощущение, что нам могут вначале что-то дать, а потом, – я втянула воздух, – взять и отнять!
Он внимательно оглядел меня: заметил смятый шелк, сжатый в моих кулаках, отчаянную решимость на моем лице.
– Я подумаю над твоими словами, – сказал он.
– Спасибо.
– На данный момент я более чем уверен – даже если они не захотят меняться, они не захотят вызывать и открытый бунт, так что Билль одобрят.
– Полагаю, – осторожно улыбнулась я, – как только Билль войдет в законную силу, они не будут возражать против реформ, дабы не раздуть пожар гражданской войны.
– Конечно, нет! – завопил Теодор в притворном негодовании. – Этому отребью только волю дай, они такого наворотят! Анархисты!
Я расхохоталась – настолько ловко Теодор спародировал генерала Вайтакера.
– А теперь – за работу. Впереди у нас великие дела и долгие вечера. – Теодор взял меня за руку. – И я так рад, что мы проведем их вдвоем.

7

Когда я открыла глаза, солнечный луч уже проторил золотую дорожку на одеяле. Теодор спал, волосы его рассыпались, закрыв лицо. Я тихонько высвободила руку из-под его головы, выскользнула из постели, накинула на плечи розовый шелковый пеньюар, который Теодор держал для меня в своей спальне, и на цыпочках подкралась к окну. За окном пышным цветом расцветал летний день: облачко студеного ночного тумана золотистой дымкой таяло над водной гладью порта.
Стук в дверь пробудил Теодора и заставил меня вздрогнуть.
– Входите, – сонно пробормотал мой нареченный.
Краска стыда выступила на моем лице – никак не могла свыкнуться с мыслью, что слугам известно, когда я провожу ночь с их хозяином. Я представляла, как они сплетничают обо мне на кухне или в кругу семьи.
Лакей величественно распахнул дверь и, избегая смотреть на меня в неглиже, провозгласил:
– Ваше высочество, пожаловала леди Виола Сноумонт.
– Виола? В такую рань? Да она в это время обычно седьмой сон видит, – засмеялся Теодор. – Если моя рубашка-баньян ее не смутит, пусть подождет меня в кабинете.
– Будет исполнено, Ваше высочество.
– Я… Я останусь здесь, – пролепетала я, когда дверь за лакеем закрылась.
– Еще чего. Виола наверняка догадалась, что ты у меня.
Он поднялся с кровати, провел пятерней по взъерошенным волосам и потянулся к баньяну – длинной свободной рубахе, смахивающей на халат.
– Надень лучше свежую.
Не сдержав улыбки, я открыла комод и взяла из аккуратно сложенной стопки тщательно отутюженную рубашку.
– Чулки?
– Да, думаю, не помешают.
Я кинула в него рубашкой и чулками, и он поймал их на лету.
– Ты изумительна.
– Вот уж вряд ли, – отозвалась я, втискивая ноги в туфли. – Что Виоле понадобилось ни свет ни заря?
– Кто ж ее знает, – пожал плечами Теодор, застегивая бриджи. Ситцевый баньян покрыл его плечи, и принц протер глаза, прогоняя остатки сна.
Лицо мое пылало, когда он отворил дверь, пропуская меня в кабинет. Ясное дело, Виола знала, что мы с Теодором коротаем ночи вдвоем, но одно дело – знать, и совсем другое – встретиться друг с другом лицом к лицу.
Смущение мое, однако, как ветром сдуло, когда я увидела Виолу. Бледная как мел, она, ломая руки, мерила шагами комнату в том же платье и в тех же украшениях, что были на ней вчера вечером.
– Виола! – Теодор в три прыжка очутился рядом с ней. – Что с тобой?
Схватив его руку, она испустила протяжный стон.
– Прости, прости меня, Тео. Я… Никто не должен был это видеть.
– Тише, Виола, успокойся. Сядь, отдохни, – Теодор подвел ее к дивану-канапе, и она утонула в мягких подушках. – Я прикажу чаю, – добавил он, понимая, что чашечка его традиционного утреннего кофе лишь больше взбудоражит ее.
– Какое уж тут спокойствие! Ты просто ничего не знаешь! – Виола жадно вздохнула, и шелковая кокарда на ее груди затрепетала. – Мне-то терять нечего, но как это отразится на королевской семье! Ох, просто не верится…
Я отступила назад и прислонилась к обтянутой шелком стене.
– Софи, прости, что втягиваю тебя во все это, – проговорила Виола срывающимся голосом, – но это касается и тебя тоже. Останься, пожалуйста, и выслушай меня, хорошо?
Я кивнула, стараясь не показывать охватившего меня страха.
– Тео… – В глазах Виолы дрожали слезы, когда она назвала Теодора его детским именем. – Я просто… просто не знала, что делать. И я не хотела, чтобы ты услышал обо всем из чужих уст.
– Виви, – Теодор уселся напротив и сжал ее дрожащую руку, – прошу тебя, расскажи, что произошло.
– После вчерашнего ужина я захотела закончить один… эскиз. С Аннетт… – Виола заколебалась. – Я вытащила папку с рисунками и карандашными набросками, но этого эскиза и некоторых других там не было.
Виола густо покраснела. Никогда прежде я не видела ее в таком смятении.
– Накануне я давала обед, и кто-то, должно быть, вытащил их.
– И из-за этого весь сыр-бор? Ни для кого не секрет, что вы с Аннетт закадычные подруги и ты рисуешь членов королевской фамилии.
– Эти эскизы – не для посторонних глаз, – пробормотала Виола безжизненным голосом. – Они слишком личные. Только для нас с Аннетт.
Брови мои поползли вверх – я догадалась, что она имела в виду. Как слепа я была, что не поняла этого раньше! Они так любили друг друга, так горевали, когда Аннетт собирались выдать замуж. Тщательно скрываемые от посторонних глаз чувства бурлили в них яростно клокочущим потоком. Вдали от нескромных глаз они выказывали друг другу привязанность, которую не могла вместить в себя даже самая теплая девичья дружба, и эти эскизы были тайным признанием Виолы в их с Аннетт близости.
– Простите, Софи, – Виола посмотрела мне прямо в глаза. – Я знаю, это… Мы всегда соблюдали осторожность, берегли репутацию наших семей. Мало кто о нас знал. Таились мы и от вас. Надеюсь, вы не держите на нас зла?
– Нет, нет, – заикаясь, промямлила я.
Подобные отношения существовали в Галатии, но о них не принято было говорить, и двум влюбленным женщинам нечего было и думать, чтобы официально узаконить свою связь и пожениться. Поначалу я смутилась и оробела – все-таки Аннетт и Виола были первой подобной парой в моей жизни, однако вскоре я поняла, что, возможно, просто не замечала вокруг себя тех женщин, которых соединили узы подобной любви – не явной, но от этого не менее крепкой.
– Итак, наброски, Виви, – прервал мои размышления Теодор. – Кто-то их присвоил. И ты не знаешь кто. Ты уверена, что не засунула их куда-нибудь или что Аннетт не унесла их с собой?
– Конечно, уверена! Я всю ночь провела на ногах, перерыла весь дом сверху донизу. А Аннетт… да она ни за что на свете не возьмет домой таких картин, спятил ты, что ли?
Виола вскочила и нервно заходила по кабинету.
– Допустим, кто-то взял их просто шутки ради, – предположил Теодор. – Или даже не шутки ради – что с того? Или кто-то про вас пронюхал?
Тон Теодора показался мне слегка высокомерным.
– Сам знаешь, никто. О нас знают лишь мои самые верные друзья. По счастью, Аннетт никогда не становилась жертвой слухов, в отличие от меня. И сплетники не поливали ее грязью, понося «ненасытной нимфоманкой». Тут… Тут речь и о твоей репутации, Теодор.
– Плевать я на нее хотел, Виви. Ну прокатится молва, ну услышишь ты о себе нечто нелицеприятное, ну не пригласят тебя на парочку великосветских приемов в этом году. Что с того? Вскоре все позабудется, словно ничего и не было.
– Но честь королевской семьи будет запятнана! – вскричала Виола. – Твой отец только-только взошел на престол, и если на королевскую семью падет хоть малюсенькая тень, он будет обесславлен.
– На твоем месте я бы об этом не волновался. Мой отец – блестящий дипломат и политик, подобные пересуды не причинят ему никакого вреда. Вскоре все быльем порастет. Ты ничем не замарала честь семьи.
Теодор прошел мимо меня. Наши глаза на мгновение встретились, и я поняла, что он лжет.
– Мне нечем искупить вину перед тобой, – всхлипнула Виола, тряхнув головой. – Прости меня.
– Затаись, словно мышка в норе, на пару недель и не высовывайся, – посоветовал ей Теодор.
Стук в дверь возвестил, что принесли чай. Я забрала у горничной поднос и выпроводила ее за порог.
Я налила чай, добавила любимых Виолиных сливок и протянула ей чашку. Руки Виолы тряслись, и звякнувшая о фарфор ложечка выдала царившее в ее душе волнение.
– Благодарю, – прошептала она.
– Я просто налила вам чай, – мягко улыбнулась я.
– Благодарю вас за… вашу отзывчивость. Вам есть из-за чего расстраиваться: я поступаю вопреки общепринятой морали и тащу вас двоих за собой на дно.
– Всего-то? – рассмеялась я, пригубив чай. – Виола, ни у кого в Галатии язык не повернется назвать нас с Теодором парой, отвечающей общепринятым моральным устоям.
Еще чуть-чуть, и Виола бы рассмеялась. Но вместо этого она поджала губы, а потом пригубила чая.
– М-да, – протянул Теодор, когда она ушла, – плохо дело.
– Я думаю… уверена, что разразится скандал. Но ведь Виоле не привыкать, она всегда в центре скандала.
– Разумеется, ты права. Мне искренне жаль Виолу и кузину, но не они меня тревожат. Мне не дает покоя вопрос – зачем кому-то понадобились эти наброски?
– Пошутить – гадко и грязно?
– Надеюсь. – Теодор вздохнул, откинувшись на спинку канапе. Баньян распахнулся, и я заметила, что серебряные пряжки, стягивающие бриджи у колен, так и остались незастегнутыми. – А что, если это все подстроено и кто-то решил представить в невыгодном свете королевскую семью как раз тогда, когда «Билль о реформе» находится на рассмотрении Совета?
– Возможно, эта любовная связь не станет притчей во языцех? – спросила я, нисколько не сомневаясь, что именно такой она и станет. – Сплетники почешут языки, да и только.
– До поры до времени, пока мы исполняем свой долг, женимся и продолжаем род, никому нет дела до наших любовных похождений и легких интрижек. Может, простолюдины и не придают этому никакого значения, однако знатные семьи об этом неустанно пекутся. Передача титула по наследству – основа основ дворянской крепости и долговечности.
– И одна любовная драма может все это разрушить?
– В каком-то смысле да.
Вошедшая горничная принесла Теодору его привычный утренний кофе.
– Возможно, мы более открыто, чем обычные люди, содержим любовниц, однако и нам нельзя выходить за рамки приличий. Проблема в том, что Аннетт сознательно противилась замужеству, лишь бы не разлучаться с Виолой. То есть бросила вызов традициям. Более того, дочь правящего монарха принцесса Аннетт пренебрегла своим долгом ради связи с другой женщиной – это ни в какие ворота не лезет.
– Понятно, – сказала я, с трудом удерживая на блюдце хрупкую кофейную чашечку. – И так как ты, Аннетт и Виола – друзья неразлейвода, а Аннетт к тому же племянница короля, то все вы в глазах общества – ветреники да вертопрахи.
– Да, ветреники, вертопрахи, пустышки, особенно по мнению «старой гвардии», – вздохнул Теодор. – Поэтому я и думаю, что все это подстроено теми, кто хочет скомпрометировать моего отца и меня заодно. Или обоих.
– Или реформы, – закончила я, допивая последний глоток кофе.
Благодаря стараниям Кристоса, мой взгляд на противостояние между чернью и знатью страдал чрезмерной упрощенностью. Я считала, что простой народ борется против дворян-угнетателей. Теодор и Виола все поставили с ног на голову, раскрыв мне глаза на то, какие сложные и щекотливые вопросы международной политики и экономического равновесия затрагивают подобные коллизии. Оказалось, что так называемую знать не меньше, чем простолюдинов, разрывают конфликты и противоречия.
Теодор поставил чашку на стол и уставился в чернеющую кофейную муть, словно надеясь угадать по ней свое будущее. Плечи его поникли.
– А тут еще я усложняю тебе жизнь, да? – прошептала я.
– Ты делаешь эту жизнь намного более терпимой.
– Я имею в виду твою репутацию.
– Черт с ней. Я не хотел, чтобы ты выступала вчера вечером, боялся, что ты станешь объектом глумливых насмешек. Но ты выступила и… Сама видела лицо Вайтакера, верно? Но я видел и другие лица, видел людей, которые прислушивались к твоим словам.
– Словно к вестнику дурных новостей, – тряхнула я головой. – Мило.
– Словно к предвестнице будущего. – Он отпил кофе и добавил: – Не по нутру мне это.
Не дав сообразить, что же он имеет в виду – кофе, утро или все вместе взятое, Теодор подхватил меня на руки и отнес в спальню.

8

Я не ошиблась: белый шелк вошел в моду, и берег реки расцвел всеми цветами и фасонами прогулочных платьев. Швеи расстарались: кто-то стянул длинные узкие рукава лентами, кто-то пышно присборил их, раздув, словно паруса бригантин, кто-то украсил оборками глубокое декольте или подол платья.
– А тебе такие не по вкусу? – спросил Теодор, кивком головы указывая на Виолу, Паулину и трех незнакомых мне женщин в платьях-сорочках и громадных, оплетенных шелком головных уборах, напоминающих сплющенные шляпки грибов.
– Я не хочу быть как все, – ласково улыбнулась я.
Я перешила старое бледно-серое платье, обрезав перед и выставив на всеобщее обозрение алый корсаж, демонстрируя тем самым поддержку реформ.
– Твое изобретение, похоже, теперь живет собственной жизнью, – сдавленно хихикнул Теодор.
Оглядев море белых платьев, я заметила на каждом из них отличительный знак – ало-серый пояс, кокарду или декоративные ленты. Они бросались в глаза, они горели, как винные пятна на скатерти, как кровь на снегу. Я улыбнулась краешком губ. Мои платья-сорочки не просто вошли в моду, но, похоже, приобрели и политический подтекст. Я распушила на своем плече завязанную двойным бантом кокарду.
– Я надеялся повстречать вас здесь, Ваше высочество. – Какой-то джентльмен в темно-синем костюме приблизился к Теодору.
Услышав обращенный к нему титул, принц выдавил вымученную улыбку. Пикник пикником, но светские условности на нем соблюдались неукоснительно, не то что в салоне Виолы.
– С вашего дозволения, прежде чем отдать свой голос «за» или «против», я бы хотел прояснить порядок голосования, предложенный в «Билле о реформе».
– Я к вашим услугам, – еле слышно вздохнул Теодор.
Я незаметно отошла от них и направилась к Виоле.
– Софи! – воскликнула она и схватила меня за руку, едва я оказалась в пределах досягаемости.
Паулина приветствовала меня благосклонным кивком, а две женщины из тех трех, что были мне незнакомы, плавно заскользили к увитой розами беседке.
– Как здорово, что вы тут! Теодор сказал, может статься, что вы не придете…
По счастью, Виола оборвала себя на полуслове – необязательно оповещать всех, что мое нежелание приходить сюда вызвано обилием невыполненных заказов.
– Сто лет вас не видела! – улыбнулась Паулина.
– Вам следует чаще появляться у меня в салоне, – добавила Виола. – Или вы все свободное время проводите с Ее Величеством королевой, выбирая шелка для подвенечного платья и рецепты для свадебного торта?
Я принужденно рассмеялась, точнее, затравленно пискнула. Виола не знала, что родители Теодора пока официально не признали нашу помолвку.
– Ах, столько дел навалилось, – ответила я. – А вы обе решили остаться в городе на все лето?
– Я собираюсь уехать на юг, на наше старое пепелище недели через две, – покачала головой Паулина. – Мы с матушкой ждем, когда отец освободится от дел и…
Покосившись на трех стоящих поодаль женщин, она решила не продолжать.
– Старое пепелище, как же! – покатилась со смеху Виола. – Да будет вам известно, Софи, что семейство Хардингхоллов владеет очаровательной усадьбой на берегу Рок-Ривер. А какой у них сад – загляденье!
– У нас самые сладкие груши во всей Галатии, – согласилась Паулина. – И отменный сидр.
– В моем погребе как раз найдется местечко для еще одной бочки, – подала голос женщина, которую я не знала.
Она была старше нас, однако тонкие ниточки седины, мелькавшие в каштановых волосах, нисколько не умаляли ее красоты и сияли, словно лучики солнца.
– Замечательно, – усмехнулась Паулина и вдруг спохватилась: – Ах, вы ведь не представлены леди Соммерсет!
– Не имела чести, – застенчиво подтвердила я.
Леди Соммерсет пронзила меня уверенным взглядом холодных серых глаз.
– Леди Дорсет Соммерсет, – начала Паулина, – позвольте представить вам Софи Балстрад. Софи, леди Соммерсет – жена лорда Соммерсета, члена Совета дворян, и дочь лорда Оукса. Леди Соммерсет, мисс Балстрад…
– Я прекрасно знаю, кто она такая, – натянуто улыбнулась леди Соммерсет. – Здесь это ни для кого не секрет.
Пробежав пальцами по золотой обручальной цепочке у себя на запястье, я удержалась от резкого ответа – им ничего не добьешься. Вместо этого я опустила глаза долу, обдала морозным холодом изящные шелковые туфельки леди Соммерсет – единственное бесчинство, которое я себе позволила, – и благонравно пробормотала:
– Для меня знакомство с вами – это честь, миледи.
– Само собой, – только и ответила она.
Виола погладила меня по руке.
– Я умираю от жажды. Может, выпьем чего-нибудь?
Я радостно согласилась, и Виола потащила меня к оплетенной виноградом беседке, где нас ждали столы с малюсенькими пирожными и фруктами на величественных блюдах. Посреди беседки, почти скрытая среди ваз с розами, возвышалась хрустальная чаша с пуншем.
– Вы тут ни при чем, – успокаивала меня Виола, погружая кубки в горячую жидкость. – Такой уж у леди Соммерсет нрав. Муж ее – пустое место, сама она – дрянная управительница имения. Только и остается, что кичиться титулом направо и налево.
– Да нет, дело во мне, – понизила я голос. – Понимаю, она умом не блещет, но все это… все это не случайно. Здесь все не так, как в вашем салоне.
– Что ж, – тряхнула головой Виола и лихо отпила глоток пунша. Тонюсенький ломтик апельсина заскользил к краю кубка. – Неважно, каковы ее политические убеждения. Будьте вежливы – несмотря ни на что.
– Политика, – процедила я. – Куда ни глянь – везде одна политика.
– Ну, а вы сами, – Виола отогнала ломтик апельсина от кромки кубка, – похваляетесь тут золотом, колете глаза своей цепочкой. Разве можно стерпеть подобную насмешку!
– Вы лучше меня знаете, скажите, сколько человек меня здесь ненавидит?
Виола отмахнулась от меня, как от назойливой мухи.
– Ума не приложу, какие здесь у кого политические воззрения. Сторонники реформы видят в вашей предстоящей женитьбе благословенный знак, а противники – политическую аферу в лучшем случае и пренебрежение Теодора своим долгом – в худшем. Хотите узнать, кто и как проголосует за «Билль о реформе», – разошлите приглашения на свадьбу и посмотрите, кто их примет, а кто отделается извинениями.
Виола рассмеялась, но я-то знала, что шутки в ее словах – всего лишь доля.
Любопытство пересилило во мне обиду, и я оглянулась на леди Соммерсет. Она присоединилась к толпе своих подруг. Ни одна из них не носила белое платье-сорочку, а на троих я заметила отделанные золотой каймой ярко-синие ленты, собранные в замысловатые банты. Еще одна украсила белоснежную, оплетенную шелком шляпу золотисто-синей розеткой. Леди Соммерсет, мельтеша руками и вздымая волны шелка, выудила из кармана маленькую книжку. Я прищурилась, но название не разобрала. Однако, глядя на самодовольно ухмыляющиеся лица, тотчас догадалась о ее содержании – наверняка одна из безнравственных книжонок с сальными диалогами или же сатирический памфлет, в метафорических выражениях жалящий какую-нибудь известную персону.
– А я-то думал, мы собрались, чтобы поиграть в крокет. Но оказалось, что мяч – это я, а «Билль о реформе» – воротца, – пошутил подошедший к нам Теодор. Выглядел он утомленным.
– Пора начинать игру, – спохватилась Виола. – Единственное, что способно удержать всех их в рамках приличий, – это возможность подубасить что-нибудь палками.
Фланирующей походкой она направилась к игровой площадке, подготовленной в дальнем конце сада, где обычно неспешно прогуливались парами, и жестом поманила нескольких дам. Единственный раз я играла в крокет, точнее, безуспешно пыталась попасть по мячу в крошечном, обложенном дерном саду моего бывшего нанимателя на празднике Средизимья, однако, к моей несказанной радости, я оказалась не самым худшим игроком – все из нас играли из рук вон плохо. Я смеялась и перебрасывалась шутками с леди и джентльменами, игравшими рядом со мной, и – невероятно! – они нисколько меня не чурались.
– Скажите, пожалуйста, – обратилась ко мне одна довольно пышная дама с лазорево-голубыми глазами и в шелковой шляпке того же цвета, – это правда, что простолюдины в самом деле хотят выбирать своих представителей?
Я вовремя спохватилась и, не дав сорваться с языка первому, что пришло в голову, рассудительно ответила:
– Да, это правда. Почему бы им их не выбирать?
– Просто я слышала от многих знакомых, что обычные люди не способны брать на себя такую ответственность, – объяснила она, приподнимая крокетный молоток и смахивая с него листочек клевера. – Если Билль пройдет, им придется нелегко, должна заметить.
Я почувствовала комок в горле. Вот почему я здесь, напомнила себе, и невозмутимо произнесла:
– Они вполне способны брать на себя ответственность. Они несут ответственность за свою семью, они ее кормят и поят, растят детей, заботятся о стариках-родителях. Они вполне в состоянии позаботиться и о повышении благосостояния своей страны.
– Понимаю, – медленно проговорила дама, ошеломленная серьезностью моего ответа. – Ой, мой черед. Чудесная игра, вы не находите?
Лицо мое пылало; игра завершилась раньше, чем я прошла половину воротец, однако я ощущала себя победителем. Несколько леди и один лорд заинтересовались моим мнением о реформах и позволили открыто высказать свои взгляды и суждения, и я доходчиво, как только могла, поверила им надежды простого народа. Такого же простого, как и я.
– Похоже, этот пикник тебе понравился намного больше, чем тот скучный ужин, – заметил Теодор, когда мы катили обратно домой. – Я и не знал, что ты играешь в крокет.
– А я и не играю, – расхохоталась я. – Правда, я не догадывалась, что большинство дворян тоже никудышные игроки.
– Возможно, все дело в медовом пунше, – многозначительно намекнул Теодор. – Из-за него довольно многие промахивались по мячам. В любом случае в конце матча ты оказалась в самой гуще событий.
– Честно говоря, терпеть не могу быть в гуще событий, – призналась я.
– Знаю. И боюсь, что то, о чем я хочу тебя попросить, окажется тебе не по силам.
– Не по силам? Мне? – фыркнула я. – Уж позволь мне самой решать.
Теодор колебался недолго; видя мою непреклонную решимость, рассмеялся и сказал:
– Раз в пять лет правители Галатии, Квайсета, Восточного и Западного Серафа и Объединенных Экваториальных Штатов собираются на саммит. В этом году мы встречаемся в Среднелетье в Западном Серафе.
– Середина лета, Западный Сераф. Грустно, – задумчиво протянула я, предвидя заказы на легкие летние платья для королевы или какой-нибудь фрейлины и прикидывая, как бы их впихнуть в наше и без того плотное расписание пошива.
– У меня голова идет кругом, – вздохнул Теодор. – В самом деле, в этом году все наперекосяк. Король отказывается покидать Галатию – слишком свежи воспоминания о мятеже. А участие в нем квайсов-наемников, что официальные представители Квайсета продолжают упорно отрицать, еще более запутывает дело. Более того, единственный сановник подобающего статуса, которого не стыдно послать вместо короля, – совершеннейший профан и во всем этом смыслит, как свинья в апельсинах.
– И кто же он?
– Я, – скривился в ухмылке Теодор. – Я, Софи. Предполагается, что я возглавлю дипломатическое представительство в Западном Серафе… э, на сколько? На месяц? А я – ни в зуб ногой, что мне там делать.
– Ух, – выдохнула я, и сердце мое тоскливо сжалось. Как же я буду скучать здесь без него, пронзила меня мысль, но я отогнала ее прочь. – Но ты не совершеннейший профан, ты принимал иностранных посланников здесь, в Галатии. Ты много путешествовал.
– Ну да, – согласился он, вздыхая. – Я достаточно пообтесался на всех этих встречах с делегатами Восточного и Западного Серафа и Объединенных Экваториальных Штатов, даже присутствовал на чрезвычайно недружественной встрече с посланниками Квайсета. И да, помогал встречать делегацию, когда обсуждали брачный договор Аннетт. Но вряд ли у меня достаточно опыта, чтобы представлять страну на международной арене.
– Возможно, ни у кого в мире не хватит для этого опыта. Но лучше тебя никого не найти, мой наследный принц.
Я принужденно рассмеялась. У меня першило в горле – если Теодору суждено представлять интересы нашей страны в мире, мне придется повсюду сопровождать его.
– Я надеялся убедить тебя поехать со мной. – Предвидя мои возражения, он поспешно добавил: – Всего на пару недель. Может, чуть-чуть дольше, если путешествие затянется. При обычных обстоятельствах жена или невеста непременно сопровождают делегата. Наши обстоятельства не совсем обычные, но мне кажется, для тебя это – великолепная возможность донести свое послание. До простых людей Галатии, до дворян, до наших сторонников.
Этого я не ожидала.
– Я… я… боюсь. Понятия не имею, что мне делать.
– Я тоже, – ухмыльнулся Теодор.
Я закатила глаза – мастак же он преувеличивать.
– Я решил, что надо облегчить наши страдания, и пригласил Аннетт сопровождать нас. Она, впрочем, как и любой советник, дока в вопросах внешней политики, но что более важно, она прекрасно разбирается в мельчайших нюансах дипломатического этикета и знает, что допустимо, а что нет на приемах и званых обедах. – Теодор погладил золотой браслет. – А когда вернемся, начнем наконец-то планировать свадьбу.
Глаза мои распахнулись, и я согласно кивнула.
– Хорошо. Но давай начистоту. Я боюсь.
– Знаю. Я тоже боюсь.

9

Как-то жарким влажным днем мы с Эмми покинули ателье, отправившись в нашу любимую кофейню на встречу с подругами – чародейками-пеллианками. Мятеж Средизимья тяжело отразился на многих из них: разъяренный отец Вении вышвырнул из дому своих сыновей, ее братьев, за то, что они принимали участие в восстании, а сын Лиеты погиб в стычке с солдатами. За все те месяцы, что прошли после окончания мятежа, мы так ни разу и не виделись: покров скорби ледяным панцирем сковал город, люди разделились на группы, все – рабочие, торговцы, дворяне, галатинцы и пеллианцы – держались обособленно, не зная, можно ли доверять друг другу. Но весна растопила лед, улицы очистились от снега, зажурчали ручьи, полные талой воды, и мы возобновили наши посиделки.
Лиета, подставив сморщенное лицо солнцу и прикрыв глаза, ждала нас на ступеньках крыльца. Эмми потрепала ее по руке.
– Ах! – воскликнула Лиета. – До чего же прекрасно солнце, не правда ли?
Я с удивлением уставилась на красно-серую кокарду, приколотую рядом с ее пестрым, раскрашенным в пеллианском стиле платком. С легкой руки Виолы посетительницы ее салона, а затем и остальные представители высшего класса Галатии быстро переняли манеру увешивать себя подобными символами, но я и не подозревала, что это поветрие коснулось даже таких столь умудренных опытом пеллианцев, как Лиета.
Мы с Эмми рассмеялись – палящее солнце и удушающая жара казались нам тяжким гнетом.
– Просто твои старые кости стосковались по теплу, – усмехнулась Эмми.
– Вы обе никогда не были в Пеллии. Для Пеллии нет ничего волшебнее такого вот солнечного летнего денька.
– Мне остается только радоваться, что я никогда не была в Пеллии и не испытала пеллианскую жару на себе, – покачала я головой.
– Да, – засмеялась Лиета, – солнечные длани – так мы зовем засушливые дни в середине лета – не всем по душе. Вения и Парит уже внутри.
Парит, двоюродная сестра Вении, совсем недавно присоединилась к нашему сообществу. Она была сообразительной и обладала редким талантом – умела остро шутить с бесстрастным выражением лица. Как и Вения, она ребенком очутилась в Галатии, но в отличие от своей кузины живо впитала в себя культуру новой родины.
Начались обычные среди женщин разговоры: Эмми весело щебетала про отделку нового платья, Вения делилась секретом приготовления любимого блюда – риса с шафраном.
– Софи, ты собираешься учить Эмми колдовать с помощью иглы и нити? – Вения протянула мне чашку крепкого кофе, заваренного по-холодному, новомодным способом колд-брю.
– Да я еще иголку толком в руках держать не умею, – зарделась Эмми. Голос ее слегка дрожал.
Первые попытки Эмми наложить заклинания при помощи иглы и нити провалились, и мы пока не возвращались к вопросу, следует ли ей учиться этому дальше, только более систематически. А уж после того как меня саму постигла неудача в колдовстве, я и думать забыла об ее обучении.
– Эмми все понимает с полуслова. Думаю, ей стоит немного попрактиковаться в художественном шитье и декоративной вышивке. Когда ткань послушна твоим рукам, наложить чары не составит никакого труда, – сказала я.
Меня терзали сомнения. Мои подруги – единственные, кто может помочь, но я боялась открыться им: если начну говорить о своих проблемах, придется признаться и в том, что я накладывала проклятие.
– А еще мне нужно поработать над подрубочным швом, – вздохнула Эмми.
– Звучит жутковато, – хихикнула Парит. – И довольно болезненно.
– С отстрочкой по краю… Вышивкой гладью… – перечисляла Эмми, заалев как маков цвет.
– А у кого-нибудь из вас, – решилась я наконец, – когда-нибудь возникали сложности в наведении чар?
– Да постоянно, – замахала руками Вения. – Когда я только начинала, не могла ни сконцентрироваться толком, ни таблички глиняные слепить, ни чары наложить… – вторя своим словам, она загибала пальцы. – Я была неважной чародейкой.
– Думаю, мы все такими были, – мягко сказала Лиета.
– Я хочу сказать… сейчас, – запнулась я, – то есть уже после того, как вы научились. Кто-нибудь из вас терял сноровку?.. Я никогда никого не учила прежде, мне надо все знать, – добавила я поспешно, чтобы никто ни о чем не догадался.
– Я о таком не слышала, – поджала Парит накрашенные кармином губы. Когда она раскрывала рот, краска придавала ее лицу уморительное выражение. – Со мной такого ни разу не случалось.
– Со мной тоже, – добавила Эмми. – Но я ничему особо и не обучалась. Только самым азам колдовства.
– А я на время покончила с чародейством, – вздохнула Лиета. Я навострила уши. – Это случилось, когда умер мой муж. Из меня будто… будто высосали все силы.
Слегка разочарованная, я откинулась на спинку стула. О черной магии, проникавшей в работы чародеек, Лиета не промолвила ни слова.
– Несколько раз я пыталась вернуть свое мастерство, – продолжала она, – но никак не могла сосредоточиться. Свет постоянно ускользал прочь. Так продолжалось несколько месяцев. Наверное, не стоило приниматься за работу, пока я носила траур.
– Потому-то у нас и приняты недели безмолвия, – кивнула Вения, намекая на пеллианскую традицию, согласно которой люди, терявшие кого-нибудь из близких, обычно уединялись вдали ото всех недели на две, а то и больше. Друзья и родственники приносили им еду, занимались их делами и делали за них любую работу.
– Галатинцы о подобном и не слыхали, – сказала Эмми.
– Галатинцы и слышать ни о чем не хотят, если это пришло не из Галатии, – дернула плечом Парит. – Но как соблюдать недели безмолвия, если тебе надо зарабатывать на жизнь?
– Вот-вот, – согласилась Лиета. – Я слишком быстро вернулась к работе. Вела себя как галатинка, а не пеллианка.
Я прикусила губу. Все, что они обсуждали, не имело к моей проблеме никакого отношения.
– Послушай, Эмми, – проговорила Парит. – Ты как-то обмолвилась, что твоя мама наносила сакральные надписи на таблички разными способами?
Дальнейшую беседу я пропустила мимо ушей: они погрузились в обсуждение глиняных табличек и тайных надписей, передававшихся от матери к дочери, от бабушки – к праправнучке.
– Тебя что-то тревожит? – шепнула Лиета и тепло, по-матерински, хоть и не являлась мне даже дальней родственницей, накрыла ладонью мою руку.
Я затрясла головой. Парит как раз начала рассказывать про базарный день, проходивший в пеллианском квартале. Она так смешно гримасничала, передразнивая пеллианскую торговку, шикавшую на не в меру расшалившихся детей, что все покатывались со смеху.
– Жизнь продолжается, – не подумав, ляпнула я. – И что ни делается, все к лучшему.
– Это после зимы-то? – Лиета плотно сжала губы. – Не все, мне кажется.
«Ее сын», – мелькнуло у меня в голове.
– Простите, я сболтнула глупость.
– Нет, ты права. Лето как лето – такое же, как и все предыдущие, – она подавила вздох. – Моя мирита , она не сдается. И для меня это – словно нож в сердце.
Мирита  – «обретенная дочь», «дочь дарованная» – так в Пеллии сердечно называли жену сына. По сравнению с ней обычная галатинская «невестка» звучала сухо и чересчур казенно.
– Она работает?
– Да, шьет, по правде говоря. Хорошая рукодельница, быстро штопает. Она пробовала устроиться прачкой, да хозяйка ее невзлюбила.
«Интересно почему, – шевельнулась мысль в моей голове. – Потому что поддерживала Красных колпаков или потому что пеллианка? Или совсем по иным причинам?»
Я задумалась. Алиса уже разместила объявление в газете и даже получила несколько откликов. Я вполне полагалась на нее, она подыскала бы нам отличную новую швею, но мне захотелось помочь невестке Лиеты.
– Передайте ей, пусть поговорит с моей помощницей.
Лиета изумленно вытаращилась на меня.
– Но она… Она не белошвейка и никогда не шила для знатных дам!
– Если она любит учиться, то станет настоящей белошвейкой. – Я с улыбкой покосилась на Эмми. – Ну, а если не любит… – пожала я плечами. – Бизнес есть бизнес. Я дам ей выходное пособие, и она ничего не потеряет. Как ее зовут?
– Хеда. Она работящая девушка. – Лиета помолчала, а потом добавила: – Вскоре ты тоже станешь для кого-то миритой . Это настоящее благословение – быть дарованной чьей-то семье.
Я вздрогнула, вспомнив, что для пеллианцев люди, потерявшие всех своих родных, как и я, все равно что безродные дворняги.
– Да, – произнесла я, – хотя я не уверена, что они примут меня так же ласково, как ты приняла свою мириту .
– Верно, – грустно улыбнулась Лиета. – Тебя ждет совсем другой мир. Они добры к тебе?
Вопрос застал меня врасплох. Я до сих пор не могла понять, был ли кто-то из них, самых влиятельных и могущественных людей в стране и членов моей будущей семьи, добр ко мне, да и ждала ли я от них доброты?
– Есть и те, кто добры. Родители Теодора… они держатся несколько отстраненно. А вот его братья, когда они в городе, очень добросердечны. Эмброз, студент-юрист в университете, Баллантайн из Королевского флота – когда приезжает сюда на побывку. Они чудесные люди и души не чают в Теодоре… Близнецы Грегори и Джереми, – продолжала я, – учатся в военном училище в Рокфорде. Через год им исполнится шестнадцать, и они отправятся в армию, так что в любом случае мы будем редко видеться. Йонамир слишком мал, чтобы говорить что-то определенное, но я сшила ему набивного льва, и мы подружились. Полли… Леди Аполлония… полагаю, она ко мне пока приглядывается.
Златоволосая, хлесткая на язык сестра Теодора безумно любила своего брата и, принимая во внимание мое происхождение, не торопилась доверять мне, считая, что сперва я должна это доверие заслужить.
– Ты ведь знаешь, мы тоже твоя семья.
Я взяла Лиету за руку. Остальные, увлеченные разговором, ничего не заметили. Скромная, непритязательная Лиета, словно добрая тетушка или бабушка, всегда выручала меня советами. Именно к ней, только начав встречаться с Теодором, я тогда и пришла, чтобы задать щекотливый вопрос – как бы нам с ним на время отложить зарождение новой семьи. То, что такие способы существовали, я прекрасно знала, но понятия не имела, кого об этом спросить – не к брату же обращаться, который в женских хитростях ничего не смыслил. И вот, сгорая со стыда и запинаясь на каждом слове, я возникла на пороге дома Лиеты. Думаю, раньше ей никогда не приходилось просвещать взрослых женщин в вопросах фертильности и циклических изменений, происходящих в их организме, однако она сделала это с таким тактом и спокойствием, что я не ощутила никакой неловкости.
Вот и сейчас она сочувственно молчала и не насмехалась надо мной за то, что я собиралась замуж за галатинца и дворянина, чья семья никогда не распахнет мне объятий, как сделала бы ее семья. За то, что у них в почете холодный расчет и им привычнее воздвигать барьеры, а не распахивать двери перед гостями. За то, что их обычаи потребуют от меня меньше видеться с моими пеллианскими подругами и больше времени посвящать служению Короне. За то, что государственные интересы для них превыше семьи – неважно, порождена ли семья любовью или расчетливостью.
– Держу пари, – сказала Лиета, наливая мне вторую чашку кофе, – ты станешь первой чародейкой во дворце: сначала принцессой, а потом и королевой. Надеюсь, тебя не покоробит, если одна старуха-пеллианка будет гордиться знакомством с тобой.
И она рассмеялась.

10

– Пусть приходит, я буду только рада, – сдержанно сказала Алиса, когда я объявила ей, что хотела бы нанять Хеду, хотя у нее и мало опыта.
К тому времени Алиса уже отобрала нескольких гораздо более квалифицированных швей из тех, кто откликнулся на объявление.
– Я знаю, она не искушена в шитье, но, как уже говорила, я очень хочу, чтобы… – Слова застряли у меня в горле, когда я взглянула на суровое лицо своей помощницы. – Тебе не нравится, что она пеллианка, да?
– Вовсе нет! – закричала Алиса, потеряв на мгновение самообладание. – Нет, – повторила она, взяв себя в руки. – Это из-за того, что вы… Как же вам объяснить?
Она сжала губы и погрузилась в задумчивое молчание.
– Вы хотите, чтобы я руководила магазином или нет? Хотите, чтобы мое имя значилось на вывеске, чтобы я принимала решения? Или вы собираетесь остаться и командовать у меня за спиной?
Заморгав, я открыла было рот, чтобы возразить ей, и ничего не сказала. Давным-давно я тщательно обдумала все шаги, которые мне следовало предпринять, чтобы передать магазин Алисе, но, по правде говоря, так и не предприняла. Я не могла взять и разом разрубить узы, связывавшие меня с ателье. И до сих пор считала его своим.
– Прости, Алиса… – Слезы навернулись на глаза, и я поспешно смахнула их. – Я должна была оставить это решение за тобой. В конце концов, кому, как не тебе, работать с нашей новой помощницей. Потерпи чуть-чуть, скоро я перестану связывать тебя по рукам и ногам. Совершенно. Как только улажу все формальности.
Я глотала слезы, лишь бы их не увидела Алиса: оставшись наедине с собой, еще успею вдосталь нагореваться о потере собственного магазина.
– Если не хотите… Одним словом, меня вполне устроит должность управляющей, а не владелицы. Если вы все-таки желаете остаться хозяйкой.
– Желаю… Желаю больше всего на свете! Я хочу владеть ателье до последнего вздоха. Хочу, чтобы лицензию на владение магазином пришлось вырывать из моих скрюченных старческих пальцев…
Алиса усмехнулась.
– Но я не могу… Не могу быть хозяйкой ателье и одновременно женой Теодора. – Одинокая слеза скатилась по моей щеке. – А замужество на данный момент для меня намного важнее. Я предоставила женщинам работу, дала, хотя и слишком поздно, пеллианкам возможность овладеть мастерством, благодаря которому они смогут чего-то достичь здесь, в Галатии. – Я нашла в себе силы улыбнуться. – А теперь… Теперь смогу сделать намного больше, чем просто помочь нескольким женщинам.
– Понимаю, – кивнула Алиса. – Вы любите все это – магазин, работу… Да вы жить без них не можете! – Она рассмеялась. – Будь что будет, но я возьму невестку вашей подруги, если, конечно, она не криворукая. Эх, если б только вы позволили мне самой принять это решение…
– С этой минуты все решения ложатся на твои плечи, – пообещала я.
– Отлично. Надо было сразу сказать, что у вас кто-то есть на примете: мы только зря деньги потратили на объявление… – Поколебавшись, Алиса погладила меня по руке. – Я буду заботиться о магазине. Клянусь вам.
И светлая улыбка, которой я прежде у нее никогда не видела, озарила ее лицо.
Не прошло и недели, как в нашем магазине появилась Хеда. Она никогда не работала в пошивочном ателье, но управлялась с иглой намного ловчее, чем Эмми, когда я ее только наняла, и уже успела пошить несколько комплектов детских сменок. Понимая, что вряд ли кто из белошвеек в Галатии предложит ей работу, я подписала с ней контракт.
Конечно, я не могла доверить ей шитье тонких тканей, однако еще одна пара рук на подхвате – что-то обметать, где-то прибраться – пришлась нам тогда весьма кстати. По крайней мере Хеда освободила нас от раскроя плотных тканей, предназначенных для повседневных платьев. День и ночь я сражалась с темными чарами, проникавшими в мои работы, но, увы, безуспешно. По счастью, Алиса и Эмми были слишком поглощены шитьем и не замечали, что я не поспеваю за ними и чуть ли не каждый день забираю работу на дом.
Днем наложение чар требовало от меня чудовищных усилий, но сколько бы я ни билась над разъятием света от тьмы, я почти всегда терпела крах, лишь попусту тратя время. Поэтому я с чистой совестью взвалила на Алису все обязанности по ведению магазина и одним солнечным ясным днем поспешила на встречу с Теодором. Он ждал меня дома. В его кабинете, на заваленном бумагами столе, покоился футляр от скрипки.
– Как дебаты? – с ходу спросила я, не дав Теодору опомниться и поцеловать меня.
– Похоже, мы семимильными шагами движемся к цели. То есть пока никто не выказывает бурной радости по поводу Билля, однако никто и не выбрасывает его за борт.
– А что сказал твой отец?
Теодор не очень охотно говорил об отце: король уклонялся от участия в дискуссиях, касающихся реформ. А ведь я еще не спросила о нашей помолвке, которую отец до сих пор публично не признал. Мать Теодора прислала мне прелестное, но ничего не значащее письмецо с поздравлениями, выразив сожаление, что не может принять меня до отъезда в фамильную усадьбу в Рокфорде, и намекая на нашу с Теодором свадьбу, которая должна была состояться, по ее мнению, в конце осени. Но между приветливых строк ясно читались ее сомнения и колебания. Казалось, она питала искреннюю надежду, что пройдет несколько месяцев, и все уладится само собой, и ее старший сын вновь станет послушным исполнителем ее воли и тех планов на будущее, которые она ему уготовила.
Поникшие плечи Теодора только подтверждали мои опасения.
– На него толпой наседают дворяне, выступающие против Билля. К сожалению, некоторые из них очень богаты, и налоги, которые они платят, весомо пополняют дворцовую казну.
Все понятно – отцу Теодора недоставало политического веса и влияния, чтобы открыто противостоять им. Но если он не выскажет своего авторитетного мнения, они так и будут выступать против реформ.
– Большинство знатных сановников явились на заседание с золотисто-синими кокардами в пику тем, кто предпочел ало-серые цвета.
– Сапфировый синий? – уточнила я, вспомнив, какие яркие ленты сверкали на платьях леди Соммерсет и ее подруг на том пикнике, где мы играли в крикет.
– Королевский синий, – криво усмехнулся Теодор. – Синий – цвет королевского флага, золотой – цвет короны. Лизоблюды. Таким вот образом они добиваются расположения моего отца.
– Лижут пятки – так вроде говорят студенты?
– И это еще мягко сказано. – Теодор протянул мне бокал с ледяным лимонадом. – Но вот что я хочу сказать: ты приобрела влияние, и это чувствуется. Неоднократно кто-нибудь из лордов, вступая в прения, указывал на то, что простой народ готов к решительной борьбе.
– Нико был бы счастлив, – желчно рассмеялась я. – И какая нам разница, что они чувствуют, когда маленькая выскочка-оса жалит их на светских раундах, предрекая народные бунты.
– Так ты себе друзей не обретешь. – Теодор привлек меня к себе.
– Сама знаю.
– Давай сменим тему. Долой политику, долой невыносимую жару. Я играл на скрипке и раздумывал над твоими словами. Я понял, что ты хотела сказать. Не хочу хвастать, но, кажется, я делаю успехи. Теперь я намного быстрее накладываю чары, да и удерживаю их намного дольше.
– Когда ты находишь время играть на скрипке? – поразилась я. – Я боялась, что реформы и Совет отвратят тебя от чародейства на долгие месяцы.
Способность Теодора к волшебству потрясла нас обоих. Теодор зачаровывал музыкой: когда он играл, золотой свет следовал за его смычком. До того дня я была уверена, что даром колдовства наделены только пеллианцы, а Теодор, пока я не научила его видеть волшебный свет, и вовсе не подозревал о своем таланте.
– Возможно, мне не следует этим заниматься, – вздохнул Теодор, настраивая скрипку, – но волшебство так успокаивает. Я чувствую себя… не знаю… счастливее, что ли, когда попрактикуюсь час-другой. Оно вливает в меня новые силы.
– Как я тебя понимаю…
Я вспомнила невыразимое чувство покоя, которое охватывало меня после долгой работы с чарами. Как же давно – несколько недель! – я его не испытывала.
Теодор заиграл веселую, жизнеутверждающую мелодию.
– Новая композиция Маргариты, – пояснил он и, отрешившись от окружающего мира, начал чародействовать.
Его колдовское искусство и впрямь возросло. Свет вспыхивал мгновенно, как только Теодор касался смычком струн, и горел, не затухая, ровным, умиротворяющим отблеском.
– Можно я кое-что попробую? – попросила я.
Я решила повторить то, что сделала, когда обрушился купол, то, что мы с Теодором практиковали десятки раз: подхватила нити зачарованного света и стянула их воедино. Но на этот раз я не стала плести сеть или окутывать нас волшебной магией света, а подтащила толстую, туго стянутую чудесную прядь к себе. Я представила, как крутится колесо прялки, как вращается веретено и плетется кудель, и принялась скручивать нить.
Интересно, поможет ли эта нить-чара, сотворенная не мной, а другим человеком, в моей работе? Я переместила конец нити – более толстой и не такой гладкой, как швейная нить, но такой же невидимой для глаз обычного человека, – на нижний край портьеры. Сосредоточившись, начала вплетать ее между нитями шелковой ткани. Нить-чара сопротивлялась: не подталкиваемая иглой, она просто оставалась на поверхности портьеры. Я надавила на нее сильнее, и неожиданно она начала просачиваться в шелк: тоненькая золотистая линия, словно еле видимая бороздка краски, постепенно сливалась с серой материей.
– И что это ты сделала? – спросил Теодор, откладывая скрипку. – Ну, помимо того, что заколдовала мои портьеры.
– Портьеры – первое, что попалось мне на глаза, – потупилась я. – Использовала порожденные тобой чары, чтобы заворожить какую-нибудь деталь интерьера. В общем, то, что я обычно делаю с помощью своих собственных чар.
– Любопытно. Как эксперимент. Только какой в этом смысл, если ты и так можешь накладывать чары, – рассмеялся он.
Я выдавила из себя улыбку. Действительно, если бы я не лишилась своих колдовских способностей, в этом не было бы ни нужды, ни смысла. Вслух же произнесла:
– А такой, что подобным способом ты можешь удвоить свою силу или подменить уставшего чародея, или… Ну… Даже не знаю…
«А еще, – подумала я, – ты можешь создавать чары безо всяких подручных средств. Никакого тебе шитья, глиняных табличек или мешочков с травами – просто прикажи золотистому свету, и он все исполнит».
– Осталось выяснить, как долго держатся чары, наложенные подобным образом, – добавила я, по большей части для себя одной.
«Возможно, – размышляла я, разглядывая солнечный свет, ставший неотъемлемой частью портьеры, – я открыла в искусстве чародейства нечто новое и необычайно полезное».

11

В последующие дни мы с Теодором почти не виделись. Дебаты по «Биллю о реформе» поглощали все его время: дискуссии в Совете нередко затягивались глубоко за полночь, и каждый встречный-поперечный советник требовал хотя бы крупицу его, Теодора, внимания. Все спешили поделиться с ним озарениями, без которых, как они считали, Совет так и будет топтаться на месте, и даже приверженцы реформ порой становились в тягость, во что бы то ни стало желая протащить свои собственные предложения в окончательный текст резолюции.
У меня, правда, тоже хлопот хватало: летнее солнце жарило вовсю, а нам уже было не продохнуть от заказов на вечерние платья для грядущего зимнего сезона. Мы распахнули все окна и воздавали хвалу мороженщику, который каждый день прикатывал на нашу улицу тележку с грязными глыбами льда. Алиса готовила ароматный лимонный чай, который мы охлаждали тщательно вымытыми ледяными кубиками, а Хеда открыла нам секрет, что хитрые пеллианки, спасаясь от адского пекла, носят на голове смоченные холодной водой платки. Моя мама никогда не рассказывала мне о таком способе: возможно, потому что вода оставляла мокрые разводы на горловине платья, а сами платки, когда высыхали, превращались в жесткие и мятые тряпки. Но нас с Алисой это ничуть не смущало. Не смущало нас и то, что ни одна уважающая себя галатинка не стала бы так поступать. Но вскоре на нашу улицу пришел настоящий праздник – по небу побежали грозовые тучи, на город обрушилась лавина дождя, и колеи и канавы превратились в ревущие потоки.
Как только грозы разогнали духоту и насытили воздух свежестью, Теодор пригласил меня на первые в этом сезоне конные бега – полюбоваться на лучших представителей лошадиного племени Галатии. Пока мы ехали на ипподром, располагавшийся за городом, я с интересом обозревала окрестности, когда-то исхоженные мною вдоль и поперек.
– Сегодня нас привечает семейство Поммерли… точнее, труппа из тех, кто остался в городе.
– Труппа? Акробатов или мартышек?
– Скорее мартышек. Многочисленные братья, дети и кузены герцога Поммерли несомненно окажут честь зоосаду в Западном Серафе: как мне кажется, тамошним лангурам с гребешками и макакам с фиолетовыми носами есть чему у них поучиться. – Теодор замялся. – Они любят скабрезные шутки и норовят шлепнуть дам пониже спины.
– Что? – закашлялась я.
– Что слышала. Я тебя предупредил.
На Теодоре лица не было от смущения.
Что ж, среди знати встречались личности менее образованные, чем Виола и ее друзья, и менее нравственные и целеустремленные, чем Теодор. Так почему бы среди них не оказаться и вовсе неотесанным болванам?
– В то же время семейство Поммерли владеет самыми чистокровными скаковыми лошадьми во всей Галатии. Поэтому не забудь закатить глаза от восхищения, иначе они обидятся.
– Ты их просто ненавидишь, – расхохоталась я.
– Да, ненавижу. Семейство Поммерли – одно из старейших и благороднейших в Галатии, состоящее в отдаленном родстве с королевским домом, так что в детстве мы сталкивались друг с другом довольно часто. И когда мы играли, меня всегда – всегда! – либо запирали в туалете, либо топили в пруду.
Улыбка застыла на моих губах. В детстве я была тихоней и дичилась людей, а вот Кристоса в нашем квартале знала каждая собака: он сколотил ватагу из самых задиристых мальчишек-пеллианцев, которые играли в салочки и шарады или катали мраморные шарики. Кристос обладал таким авторитетом, что никто меня и пальцем не смел тронуть. А вот Теодор – другое дело: его, увлеченного растениями, а не охотой и лошадиными бегами, легко можно было представить в виде постоянной жертвы злых ребячьих забав.
– И, разумеется, они громче всех выступают против Билля.
– Ничуть не удивлена.
– Это еще не самое страшное. Поммерли прожужжали всем уши, что к ним пожалует сам король Галатии, так что мои отец и мать, да и вся наша семья, тоже будут там.
– Ох! – вцепилась я в кружевную оборку на рукаве. – Мы увидимся с ними впервые с тех самых пор…
– Да. Я-то надеялся, что мы встретимся в узком семейном кругу за ужином, но с этими дебатами в Совете я совсем потерял счет времени, да и мама так и не ответила на мою записку… – Он замялся. – Я не знаю, как нам себя вести, Софи. Мы с тобой как между Биллем и помолвкой, и, боюсь, эта ложа, где нам предстоит сидеть, окажется настоящим осиным гнездом.
– Давай притворимся, будто это обычный выход в свет, – успокоила я его. – Поглазеем на скачки, попьем вина. Только не говори, что Поммерли настолько низко пали, что даже не подают гостям вино.
– Об этом не переживай, я уверен: фирменное «Поммерли» уже изготовлено и даже разлито. – Теодор нервно побарабанил по боковой стенке кареты, и мне захотелось ударить его по руке. – Даже если бы я сам этого не хотел, кто-нибудь все равно припер бы меня к стенке и начал рассуждать о Билле. Как ни крути, а мы должны обсудить «Билль о реформе».
– Так мы его и обсудим. Что тебя беспокоит? Я достаточно подкована в этом вопросе – поправки, процедура голосования…
– Ты-то подкована, – отрывисто бросил он, – а вот мой отец…
– Твой отец… – В моем голосе зазвенела сталь. – Ты не желаешь, чтобы я опозорилась перед твоим отцом!
– Да нет же, я не это хотел сказать…
Я помолчала. И чем дольше молчала, тем больше во мне вскипало негодование.
– Так что же ты хотел сказать?
Теодор тяжело вздохнул.
– Мне не требуется благословение отца, чтобы жениться на тебе. Но я не хочу стать причиной раздора.
– А ты и не станешь. Ею стану я. Наша женитьба осчастливит далеко не всех. – Я возвысила голос. – Ты засунул меня в эту лодку! Ты утверждал – она столь прочна, что мы ни за что не утонем! И теперь ты плачешься, что я раскачиваю лодку только потому, что просто сижу в ней!
– Я просто не хочу, чтобы он разочаровался в тебе. – Теодор отвел глаза.
– То есть чтобы он не утвердился в самых худших своих подозрениях, что я невежда-простолюдинка или анархистка-революционерка?
– Он ничего подобного о тебе не думает.
– Откуда ты знаешь? – рявкнула я. – Когда ты говорил с ним обо мне в последний раз?
Ответа не требовалось: мы оба знали, как давно это было.
– Забудем о нашем разговоре. Подумаешь, обычная встреча. – Теодор отвернулся к окну.
– Если бы обычная…
К чему отрицать – реформы и наша предполагаемая свадьба были неразрывно связаны, это были две стороны одной медали, звенья одной цепи, связавшей наши руки брачной клятвой. И то и другое пришлось не по душе королю и королеве.
– Пусть не обычная, – вздохнул Теодор. – Знаешь, неважно, поддержат они нас или нет. Закон – на нашей стороне. И нормы морали, как мне кажется, тоже.
– Нет, это важно. Это – твоя семья.
– Мы не спрашивали Кристоса, согласен ли он, чтобы ты вышла за меня замуж. – Теодор самоуверенно ухмыльнулся.
– И очень хорошо, что закон Галатии не требует, чтобы члены семьи давали согласие на брак, – огрызнулась я и уставилась в окно.
Мимо шли самые простые люди: довольно улыбаясь, они размахивали корзинками с вином и хлебом и тащили одеяла, чтобы расстелить на лужайке, где они и расположатся. Над ними, на платных местах, разместятся торговцы и судостроители, а еще выше вознесемся мы, загнанные в ложу, откуда прекрасно видно скаковое поле. Надо же, поразилась я, чем выше сидишь, тем мягче места и тем тягостнее окружающее тебя общество.
Когда мы присоединились к семейству Поммерли и гостям, Теодор взял меня за руку и крепко, почти до боли сжал ее. Я молча стерпела это. Пока слуги в розовых ливреях – отличительных цветах дома Поммерли – разносили канапе с какой-то желеобразной серой массой и порезанными вдоль огурцами, я размышляла, насколько пища там, внизу, на лужайке, вкуснее и лучше. Проходившие летом дерби являлись значимым событием в жизни всех сословий Галатии: и простолюдинов, и дворян, владевших лошадьми и обучавших жокеев-наездников. Это был единственный день в году, когда Кристосу не приходилось вымогать деньги: я сама развязывала тугой узел на своем кошельке, чтобы купить самый лучший белый хлеб, головку зрелого сыра и десерт с черносливом. Я прямо почувствовала на губах нежный привкус пурпурно-розового крема и пикантного сыра – когда тебя потчуют недосоленной соломкой из огурцов, воображению не составит никакого труда разыграться.
Король, сопровождаемый Эмброзом, Баллантайном и несколькими высокопоставленными лордами, сдержанно кивнул при нашем появлении. Стоявшие рядом жена и дочь деликатно спрятали от меня глаза, скрывшись за проворно мелькающими веерами из сандала. Я долго ломала голову, что мне надеть, и мой выбор пал на одно из простеньких хлопковых платьев, которые мы в неимоверном количестве шили для своих клиенток: даже само по себе оно воспринималось как символ реформ и Билля. Кроме того, несколько злорадно подумала я, по сравнению с тщательно подобранным королевским платьем с воланами оно казалось элегантным и даже изысканным. Я с гордостью повязала на грудь тройной ало-серый бант, хотя большинство знатных персон вокруг меня щеголяли платками и кокардами, окрашенными в королевский синий.
Теодора тотчас же обступили дородные осанистые лорды, один из которых, судя по металлическому значку на плаще, был самим герцогом Поммерли. К ним тотчас же присоединился Эмброз – он встал рядом с Теодором, и я, предоставленная самой себе, отошла в сторону. Легкий ветерок донес до меня запах свежескошенной травы. Облокотившись на перила ложи, я наблюдала за лошадьми первого забега, которых как раз вывели, чтобы показать публике.
Ко мне подошел высоченный, каланча каланчой, Баллантайн. Форма офицера Королевского флота сидела на нем как влитая.
– Вы любите лошадей, мисс Балстрад?
Вообще-то в лошадях я почти не разбиралась. Намного больше, благодаря Кристосу и его приятелям, я понимала в пари и ставках. И все же, глядя на перекатывающиеся бугры мышц под атласной, лоснящейся кожей, я не могла не восхищаться этими великолепными животными: они казались мне идеально пошитыми платьями – единым целым, ловко скроенным из разных кусочков материи.
– Они прекрасны, когда бегут. Хотя, – разоткровенничалась я, – они не особо мне нравятся. Боюсь, я не понимаю их – слишком мало о них знаю.
– А по мне, так лучше корабли, чем лошади. Корабли хотя бы тебе повинуются.
Я расхохоталась.
– А, я понял, – догадался Баллантайн, – Теодор учит вас ездить верхом?
– Да, он преподал мне пару уроков.
Я сама настояла на этом после того, как весной сопровождала Теодора на охоту, устроенную Виолой в честь празднования Нового года. Пока Теодор и остальные охотники гоняли по необъятному лесистому Королевскому парку зайца-беляка, я наблюдала за ними из беседки в компании почтенных леди и мамаш с младенцами. Теодор водил меня в Королевские конюшни и учил основам верховой езды, когда там больше никого не было и никто не видел, как я постыдно падаю и болтаюсь на спине лошади, как куль с мукой.
– Если лошадь ступает медленно или идет легкой рысью – это для меня более-менее терпимо.
– Терпимо – отлично сказано. – Баллантайн кивнул в сторону Теодора, прижатого двумя лордами к столу, заставленному подносами с пирожными-птифурами. – Для многого подходит.
– Нет, этого в Билле нет, – громко отрезал Теодор.
– «Акт о животноводстве» устарел, – вещал более маститый патриций. – Ограничение деятельности испытанных скотопромышленников вызывало резкий отпор уже в те времена, когда мой отец под стол пешком ходил.
– Полностью с вами согласен, лорд Фэрлиг. Однако «Билль о реформе» в его нынешнем виде этот вопрос не затрагивает, – спокойно, но непреклонно ответил Теодор.
Была ли полемика по поводу этого нелепого Акта порождением серости или умышленной попыткой отвлечь внимание советников от обсуждения животрепещущих вопросов реформ, я не знала. В любом случае эти люди совершенно не понимали, что политическая система Галатии пришла в негодность, им мерещилось – достаточно подлатать на скорую руку прохудившуюся дранку на крыше, и дом устоит. Они не видели, что порча разъела основу основ – фундамент, и в первую очередь обновлять надо его.
– А как считает наш король?
И хотя в голосе Теодора звучала нарочитая веселость, вопрос был не праздный: ответ короля расставил бы все точки над «и», показав всем, на чьей он стороне. Я покосилась на Баллантайна – он плотно сжал губы. У меня самой пересохло во рту. Осмелится ли король открыто, перед всеми, выступить против реформ и своего сына? Или случится чудо и он нас поддержит?
– Это очень сложный вопрос, – уклонился король от прямого ответа и повернулся к лорду Фэрлигу, который накинулся на законы, душащие на корню все его планы по разведению крупного рогатого скота в родовой усадьбе.
– Просто с души воротит от подобных бесед, – буркнула себе под нос незаметно подошедшая Аннетт. – Вот ведь радость – слушать, как чьи-то быки покрывают коров, согласны?
– Леди Аннетт!
Уши Баллантайна так и запылали, и он поспешно склонился перед двоюродной сестрой в учтивом поклоне.
– Я стараюсь их не слушать, – слукавила я.
Туманный ответ короля меня не удовлетворил, и я ждала, что он вот-вот прервет лорда Фэрлига. Однако король продолжал благосклонно внимать скотопромышленнику, и Теодору пришлось самому вмешаться в их разговор.
– Все это очень хорошо, вы непременно должны представить черновой вариант проекта по этой теме к следующей сессии. Однако сейчас давайте обсудим создание представительств и регулярные выборы…
– Выборы! – Слюни так и брызнули изо рта герцога Поммерли. – Не дождетесь!
Я почувствовала, как напрягся Теодор. Баллантайн сочувственно взял меня под локоть.
– Только не выходите из себя, – прошептал он мне на ухо. – Это сыграет им на руку. Их уже не изменить, они – пережитки прошлого, им нет места в новом, меняющемся мире.
– Так-так-так, значит, устроим дебаты? – бесстрастно улыбнулся король.
– Но надо же что-то делать, чтобы облегчить страдания людей, – произнес Теодор, бросая на отца удрученный взгляд. – Возможно, я идеалист, но давайте здраво посмотрим на ситуацию. Четвертый полк не может вечно стоять лагерем в Королевском парке в ожидании бунта, который непременно вспыхнет, если народ не получит желаемого.
– Ничего  делать не надо, – возвысил голос Поммерли. – Единственное, что следует сделать, – это выбрать. А выбирать будем мы.
– Дворянство, несомненно, опора нашей великой нации, – произнес король успокаивающим тоном, каким обычно дуры-гувернантки сюсюкают с малыми детьми-несмышленышами.
Я взглянула на Теодора – под маской спокойствия и учтивости в нем бурлила еле сдерживаемая ярость. Наши глаза встретились. Он чуть качнул головой – ничего не поделаешь, мы проиграли. Страна находилась на грани катастрофы, структуры власти прогнили насквозь, и если эти люди продолжат тянуть одеяло на себя, народ взбунтуется, вспыхнут мятежи, поднимутся восстания, потекут реки крови, и Галатия погрузится в чудовищный, нескончаемый хаос. Все эти лорды и герцоги либо не понимали этого, либо не хотели понять, а у нового короля не имелось достаточной власти и влияния, чтобы урезонить самых могущественных вельмож своей страны.
– Давайте покончим с дебатами и займемся вином, не возражаете? – прозвенел, словно колокольчик соборного карильона, высокий и чистый голосок Аполлонии, малютки Полли, сестры Теодора, и разом разрушил тягостное молчание.
Я попыталась перехватить ее взгляд, чтобы улыбкой выразить признательность, но она отвернулась и важно прошествовала мимо меня в синем, королевского цвета платье с перевязью, которая мягко трепетала под порывами ветра.
– Думаю, нам следует обменяться любезностями с моими родителями, – сказал Теодор, протолкавшись ко мне.
– Вот как? Значит, это так называется? – Я вздернула бровь.
Обменяться любезностями – просто какой-то визит вежливости к соседям посреди Средизимья.
Теодор подчеркнуто взял меня за руку и сопроводил к королю и королеве, которые рассматривали скаковые дорожки.
– Мама, папа, а вот и мы. – Теодор слегка поклонился.
Я же стояла и глупо улыбалась, слово механическая кукла. Что теперь делать? Присесть в реверансе? Поцеловать им руки, унизанные кольцами? Никто не кинулся мне на выручку – похоже, меня сразу же хотели поставить на место.
– Теодор! – воскликнула королева. В глазах ее, обращенных к сыну, сияла искренняя любовь, хотя губы оставались недовольно поджаты. – Рады тебя видеть в довольстве и здравии. Наконец-то ты решил нас с ней познакомить.
Она обернулась ко мне – настоящая Снежная королева, неприступная и ледяная.
– Я несказанно рада провести этот день вместе с вами, – произнесла я заранее заготовленную фразу. Две другие приветственные фразы я отринула: так, «рада с вами познакомиться», по-моему, намекала на то, что нашему знакомству следовало состояться намного раньше, а «рада вас видеть» предполагала некую теплоту в отношениях, которой у нас не было.
– Взаимно. – Королева не сводила с меня изучающего взгляда, который я никак не могла истолковать. – Сожалею, но до нашего отъезда из города мы не успеем пригласить вас с Теодором на ужин. Лето я всегда провожу в нашем поместье неподалеку от Рокфорда.
– Увидитесь с Грегори и Джереми? – спросила я.
Близнецы учились в привилегированной военной академии Галатии, располагавшейся вблизи Рокфорда.
– Этим летом в их школе будут проводиться различные мероприятия для родителей учащихся. Кроме того, мальчики ненадолго приедут домой на каникулы.
Она вернулась к созерцанию скаковых дорожек, а я наконец-то поняла, что таил ее взгляд – ничего. Ни отвращения, ни ненависти – ничего. Сплошное равнодушие и полнейшее отсутствие интереса к моей персоне.
Она не держала на меня зла, она мне не угрожала. Она совершенно ничего ко мне не испытывала. Она не принимала меня в расчет. Как только я исчезну с ее глаз, она выкинет меня вон из своего сердца.
– Как жаль, как жаль, что этим летом я не увижу своих мальчиков, – сокрушался король.
Его чувства ко мне были очевидны – он мне не доверял.
– Из-за вашего «Билля о реформе», мой мальчик, мы все засиделись в городе дольше, чем нам бы того хотелось, – обернулся он к Теодору.
– Билль того стоит, разве не так? – отозвался тот.
– Так-то оно так… – Король оборотился к Полли, которая подобралась поближе к белоснежной башне из клубничного торта. – Полли, девочка моя, отрежь мне, пожалуйста, кусочек, будь так добра.
– Сию минуту, папочка. – Улыбка, словно солнце, засияла на ее лице, когда она подала властелину страны тарелку с тортом. Она проплыла мимо: синяя шелковая юбка, оттопыренная турнюром, слегка коснулась меня, словно намекая: прочь с дороги! – Тео, тебе надо поменьше работать. Эти черные круги под глазами – страшно смотреть.
– Может, хоть торт их умилостивит? – Теодор усмехнулся.
– Ну, не заваренную же тобой кашу нам хлебать, – съязвила она.
Теодор опешил. Слова Полли задели его гораздо больнее, чем холодность матери или неприятие отцом Билля. Теодор и Полли всегда жили душа в душу. Я и не предполагала, что наша женитьба или работа Теодора станут ей костью в горле, но теперь поняла – семья дала трещину, и Полли взяла сторону родителей.
– Ах, вот-вот начнется! – Аннетт обращалась ко мне, но ее преувеличенно громкий голос донесся, как она и надеялась, и до королевской четы.
Взмах флажка, лошади понеслись, и я вздохнула свободнее. И пока последняя лошадь не пересекла финишную черту, я отдыхала от накала страстей, которые все сильнее разводили нас по разные стороны баррикад.
– Отличный заезд, Поммерли, – король поднял бокал в честь длинноногого гнедого жеребца, пришедшего вторым.
Поммерли раздулся от гордости, принимая поздравление, и принялся убеждать Его Величество, что следующая его лошадка придет первой. Жена Поммерли наклонилась к нему и, хихикая, что-то зашептала на ухо.
– А почему бы ее и не попросить! – зычно хмыкнул тот и вытаращился на меня.
– Попросить – о чем? – Теодор отточенным годами движением в мгновение ока закрыл меня своей спиной и положил руку на эфес шпаги.
Поммерли, хотя глаза его метали молнии, сладко улыбнулся.
– Я тут подумал, моей лошадке не помешает добавить удачи, чтобы выиграть скачки. Эта швея, она чепраки умеет шить? С кожей работает?
Все замерли. Казалось, в воздухе стоит немыслимая тишина, нарушаемая лишь легким свербением мыслей в моей голове. Аннетт, шурша юбками, поспешила ко мне. Эмброз молча пожирал Поммерли уничижительным взглядом, которого тот не замечал, Баллантайн примкнул к Теодору, давая понять, что его шпага, если до этого дойдет, всегда готова к бою.
– Да ладно вам, от нее не убудет. – Поммерли натянуто рассмеялся. – По слухам, она даже денег не берет за большинство своих… так сказать, услуг.
Теодор так сжал эфес, что у него побелели костяшки пальцев: слишком уж прозрачен был грязный намек Поммерли.
Я посмотрела на короля и королеву. Неужели они упустят такую возможность и не признают меня перед всеми, публично, членом своей семьи? Неужели они не заступятся за меня? Никто бы не осмелился сказать такое про Полли или Аннетт. А если бы и осмелился, кара настигла бы его немедленно.
Но король с королевой молчали, а на губах Полли играла легкая усмешка.
– Боюсь, латать кожу не мое призвание, – произнесла я. – С удовольствием зачаровала бы что-нибудь для вашего жокея, но, как мне кажется, вы упустили время, и сейчас уже ничего нельзя сделать.
Поммерли неловко перевалился с ноги на ногу – он не ожидал такого поворота событий. Король сверлил глазами носки своих ботфортов.
Я не сдержалась.
– Но если вы или кто-либо из вашей семьи соблаговолит нанести мне визит в ателье, я буду рада обслужить вас. Дать вам мою визитную карточку?
Я запихнула руку в карман, прекрасно зная, что никаких визитных карточек там нет.
– Софи, – предостерегающе рыкнул Теодор.
Я упрямо мотнула головой. Если его родители не желают меня защищать, буду защищаться сама.
– Простите великодушно, ни одной не осталось! – Я растянула губы в широкой улыбке и развернулась на каблуках, всем своим видом давая понять, насколько я взбешена. – Аннетт, как вы думаете, на кого поставить в следующем заезде? На эту серую или на ту чалую?
Аннетт выдавила улыбку, и к нам, на ходу обсуждая ставки, бросился Эмброз. И хотя меня терзали смутные подозрения, что семейство Поммерли больше не пригласит нас на ипподром, я чувствовала, что победа в этом раунде осталась за мной.

12

Ателье под начальством Алисы работало как часы, и хотя я намеревалась покончить с делами и безвозвратно уйти только накануне свадьбы, я все чаще ощущала себя здесь как пятое колесо в телеге. Невеликий список дел, с которыми я должна была разобраться прежде, чем окончательно передать ателье под руководство Алисы, включал в себя заказы с наложением чар и сведение дебета с кредитом. Все утро я боролась с неподатливыми чарами на доброе здоровье, а затем взялась за инвентаризацию склада, чтобы подвести баланс и передать магазин Алисе без сучка и задоринки. Я как раз заносила в таблицу количество оставшихся у нас рулонов ткани, когда из главной залы, где мои помощницы паковали заказы, раздались пронзительные вопли. Подскочив, будто ужаленная, я выронила тетрадь из рук. При мне Алиса никогда не повышала голос, но сомневаться не приходилось – кричала явно она.
Я опрометью кинулась в зал и застала такую картину: над загнанной в угол Хедой нависала Алиса, а Эмми прижималась спиной к дальней стене.
– Я здесь этого не позволю! – бушевала багровая от гнева Алиса. – Какое бесстыдство!
– Я не хотела, – лепетала Хеда, – это всего-навсего шутка.
– Это не шутка. Это… бездушная пропаганда, это мерзость, это… – Алиса вырвала что-то из рук Хеды и швырнула на прилавок. – Убирайся отсюда!
Я так и застыла на пороге залы.
– Это не тебе решать!
– Я управляющая ателье, и, разумеется, это мне решать, останешься ты здесь работать или нет.
Хеда выскочила за дверь, прежде чем я успела вмешаться.
– Алиса, что тут происходит?
– Хеда притащила… У нее слабость к политической пропаганде особого толка… Это попросту отвратительно.
– По тому, как ты орала, я подумала, то ли кто-то вот-вот истечет кровью, то ли у нас пожар.
Взгляд мой упал на прилавок, и я заметила мятую, потрепанную книжку в мягкой обложке.
– Что это?
Я взяла ее, пролистала страницы, мельком выхватила пару абзацев, и краска отлила от моего лица.
– Я думала, вы подобное уже читали. – Алиса мягко вытащила книгу из моих онемевших пальцев.
– Нет, до сей поры я не читала романтизированную историю своей любовной связи. Значит, Принц-рогоносец и Нимфоманиакальная ведьма…
Меня затрясло, как в лихорадке. Эта книжонка была не просто подлой, низкой и скверной, она, когда я выдрала ее из рук протестующей Алисы и пробежала глазами еще несколько страниц, жалила больнее, чем ядовитая змея. Моя литературная версия питала вполне определенные политические надежды, стремясь отомстить коварному брату и разжечь костер новой революции. На картинках я представала в образе вульгарной пеллианки с темными взлохмаченными космами и дюжими смуглыми плечами.
В мою душу закрался страх – а не раскопал ли автор сего опуса мою тщательно скрываемую тайну и нет ли во всем этом хотя бы крошечного зерна истины? К счастью, ничего подобного не нашлось – судя по нелепым описаниям кровавого жертвоприношения приблудной кошки и вакханалии, с избытком приправленной колдовством, автор и понятия не имел о том, как наводить чары. Однако он не упустил случая обрушиться на пеллианцев и обозвал их черными магами, из поколения в поколение насылающими проклятия, и вождями революции. Если бы кто-то неискушенный прочитал подобную макулатуру, он утвердился бы во мнении, что и мятеж Средизимья, и «Билль о реформе» суть одно – происки интриганов-пеллианцев.
Я бросила книгу на прилавок, но промахнулась, и она свалилась на пол.
– Если бы я только знала, что вы подобное еще не читали… Мне так жаль… – Алиса поджала губы.
Только тут до меня дошли ее слова – во всей их кристальной, ужасающей ясности.
– Ты хочешь сказать, эта книга не первая в своем роде? Таких в ходу много?
Я вспомнила игру в крокет и леди Соммерсет, потихоньку достающую из кармана книжицу, вспомнила ее сдавленный злорадный смешок. Сколько же людей прочли эти книжки, впитали в себя гнусные наветы, не только пачкающие меня, но и ставящие под сомнение законность «Билля о реформе»!
– Где ты видела эти книжки? – резко спросила я.
– Я наткнулась на них совершенно случайно! – вспыхнула Алиса.
– Я знаю. – Голос мой смягчился.
– Их передают из рук в руки в тавернах, продают перед входом в кофейни. – Алиса секунду поколебалась, затем добавила: – Есть и другие книги. Они про то, как вы накладываете чары. Правда, они все врут… Я была уверена, что вы знаете…
Я погладила переплет лежавшей на прилавке учетной книги. Годы и годы чародейства, полная свобода выбора для моих клиенток: платье с чарами или без – по желанию… Моя репутация, мое ремесло, мой магазин – все опорочено, изгажено одним росчерком пера жалкого писаки. С самого открытия ателье я честно делала свое дело и колдовала по совести, но все это не имело никакого значения для злых языков.
– Моя сестра как-то принесла одну книгу домой… там было про леди Виолу.
Пальцы мои, несмотря на удушающую жару летнего дня, превратились в ледышки.
– И что там про нее было?
– Я прочла лишь пару страниц, больше не вынесла… Там описывались всякие извращения. Намеки, что она любит женщин и совращает знатных леди, невинных девушек и даже принцесс.
Алиса, смущенная моими вопросами, вжалась в прилавок, словно надеясь слиться с ним и исчезнуть в его глубинах.
Все понятно – книжонка полна сплетен про Виолу и ее долговременную связь с Аннетт. Наверняка она порицает не только личную жизнь и поведение Виолы, но и обвиняет ее в пренебрежении своим долгом и праздности.
– Это – в корзину, – скомандовала я скорее не Алисе, а самой себе.
Двумя пальцами подобрав с пола книжонку, я пригляделась к издательской марке и узнала в ней фирменный знак одного из наиболее уважаемых издательств Галатии. «Приспешники знати, – подумала я, – которые по дворянской указке вбивают людям в голову, что сторонники «Билля о реформе» все как один безнравственны, сумасбродны и пляшут под дудку кукловодов-пеллианцев».
– Ладно. Как поступим с Хедой?
– Простите, я зашла слишком далеко, – густо покраснела Алиса.
– Я так не думаю. Ты вскоре станешь полноправной хозяйкой, да и в любом случае подобной дряни, как эта книга, здесь не место. Надеюсь, Хеда обдумает свое поведение и признает твою правоту. Но все-таки, как мы с ней поступим?
– Я… Мне кажется, будет неправильным ее за это уволить, – осторожно начала Алиса. – Это ее первый промах, хотя и не маленький. И…
– И – что?
– Она никогда прежде не работала в ателье. – Алиса намекала не только на профессиональные качества Хеды, но и на ее воспитание, окружение, даже на цвет лица.
– Такого опыта не было почти ни у кого, кого мы нанимали, – напомнила я. – Ни у пеллианок, ни у галатинок. Привыкай – тебе надо обучать их не только швейному делу, но и поведению, рабочей этике.
Алиса затравленно кивнула, словно нашкодивший ребенок, хотя я ни в чем ее не упрекала. Мы молча взялись за работу, и под вечер она, сжав губы в нитку, ушла пораньше, чтобы заскочить к Хеде. Через час я заперла магазин, вышла на крыльцо и чуть не споткнулась о сидевшего там на страже мальчугана в красном колпаке. При моем появлении он поспешно вскочил.
– Чем обязана? – изумилась я.
– Мне надо передать вам это.
Он протянул мне сложенное несколько раз и запечатанное письмо. Бумага была дешевой, впрочем, как и способ доставки. Нанять мальчишку-посыльного дешевле, чем заказать пинту эля.
Я нащупала в кармане монетку и протянула ему в благодарность за услугу. Но мальчуган замолотил руками.
– Я не ради денег, я ради правого дела!
– Какого дела? – Брови мои поползли вверх, и я с удивлением уставилась в его открытое, честное лицо, запачканное придорожной пылью. Мальчугану от силы было лет десять.
– Красных колпаков. Я знаю вашего брата, – похвалился он, видимо уверенный, что подобное знакомство выгодно отличает его от остальных мальчишек, состоящих на побегушках у Красных колпаков.
– Понятно. Спасибо.
Я открыла письмо, и мальчуган как сквозь землю провалился.
Почерк был мне незнаком, письмо не подписано, но я сразу догадалась, что оно от Нико.
«Я бы никогда не позволил себе вмешиваться в твои свадебные дела и подсчет стежков, однако до меня дошли некоторые слухи. Оказывается, ты так намозолила глаза цвету нашей нации, что, поговаривают, тебя хотят убрать с политической арены. Слухи, конечно, слухами, но исходят они из окружения короля. Не спрашивай, кто мне об этом сообщил, все равно не скажу. 
Не только мы, похоже, приветствуем насилие…» 
Нико вложил в письмо вырезку из журнала для истинных аристократов и неродовитых богатеев, на которой была изображена черноволосая женщина, сжимающая в руке колпак – предположительно красный, хотя что можно сказать о цвете на черно-белой картинке – с воткнутой в него вязальной иглой и развевающейся на ветру нитью. Женщина стояла под виселицей.
Я сложила письмо и сунула его в карман. Меня затрясло, как в ознобе. Само собой, никуда не деться от толков, что голос, который ратует за реформы и к которому прислушиваются принц и его близкие, слишком громок и его пора заткнуть. От толков, что пора покончить с пронырливой выскочкой, всеми правдами и неправдами пробивающей себе дорогу на самый верх. Однако все это не более чем пустые домыслы: правящая элита никогда не пойдет на то, чтобы посеять раздор между своими членами и нарушить закон, который сама же и призвана хранить и соблюдать.
Это всего лишь сплетни, и незачем Нико меня стращать. И все же, пока я шла домой под теплыми лучами заходящего солнца, меня колотило от холода.

13

«Билль о реформе» не давал горожанам ни минуты роздыха: едва в него вносились какие-либо поправки или изменения, город тотчас же наводняли листовки и памфлеты. Эмми рассказывала, что Красные колпаки собирались под окнами зала заседаний послушать дебаты и чутко ловили каждое слово: от них не ускользали ни изысканные выверты, ни логические несуразицы в речах выступающих. По вечерам они печатали листовки на дешевой бумаге и на следующее утро распространяли их по всему городу, вызывая ожесточенные споры в каждом кафе и в каждой кондитерской каждого квартала.
Помимо памфлетов и бюллетеней с комментариями, выходивших почти ежедневно и висевших на всех столбах, желтые газетенки и даже некоторые солидные журналы выпускали карикатуры и шаржи, которые – в зависимости от взглядов главного редактора – восхваляли и шельмовали либо сторонников Билля, либо его противников. Меня в прессе поносили не раз, изображая в виде мерзкой уродливой пеллианки в мешковатом платье, с вязальной иглой в одной руке и флакончиком крысиного яда в другой.
Эту оскорбительную картинку я и показала Теодору как-то вечером, когда мы, изнуренные словесными баталиями, словно вирус поразившими таверны, концертные залы и аристократические салоны, укрылись в тишине и покое его дома.
– А ты вязать-то умеешь? – усмехнулся Теодор, вглядываясь в газетную вырезку.
– Очень плохо. Но именно так, как я понимаю, образованная часть населения и представляет себе процесс наложения чар.
– Мне кажется, ты делаешь из мухи слона. – Пожав плечами, Теодор скомкал отвратительную картинку и запустил ею в мусорную корзину возле потухшего камина: когда осенью камин растопят, бумажка полетит в огонь.
Но все пасквили и листовки, все памфлеты и прокламации, все карикатуры и пародии Теодор сжечь не мог. Они наводнили город словно грязевые потоки, ринувшиеся с гор после урагана, затопили кварталы и улицы, замарали честные имена последователей реформ.
Я сомкнула пальцы на хрупкой золотой цепочке: она повязала меня столь прочными узами, что я была не в силах их оборвать.
– Ты уверен, что мы поступаем правильно? – прошептала я. – Твои родители сторонятся нас, может, наша женитьба принесет больше вреда, чем пользы?
– Софи! – Он расхохотался, схватил меня за руки, но мгновенно посерьезнел, когда увидел мое лицо. – О, всемогущая Дева Галатии! Да ты не шутишь…
– Я не могу тянуть тебя за собой на дно. Ты не можешь вознести меня наверх. Те, наверху, все равно вышвырнут меня обратно.
– Нет! – Он неистово стиснул мою кисть, его ногти вонзились в мою ладонь. – Нет. Они пытаются устранить все, что может стать у них на пути. С таким же рвением они избавляются и друг от друга.
– Все это так, но я говорю об ином… – Я подняла руку, не дав сорваться с его губ протестующему возгласу. – Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. Но что, если… – Я поперхнулась словами. – Мы оба прекрасно знаем, как эта страна нуждается в реформах. Иначе она развалится на куски, как гнилое дерево. Но что, если я – помеха реформам?
– Ты – их неотъемлемая часть!
– Что, если мне пора уйти с политической арены? Что, если мы с тобой упрямимся из чистого эгоизма?
Я осторожно высвободила руку, но Теодор в мгновение ока снова завладел ею.
– Ты для меня – все на свете!
– Но это тоже – эгоизм! – отшатнулась я от него.
Теодор вздрогнул, губы его сурово сжались.
– Я разбиваюсь в лепешку ради Билля, и я – эгоист?
– Да! – Я почти орала на него. – Я, страна, реформы – все это для тебя не больше чем кусочки забавного пазла, которые ты хочешь сложить воедино, чтобы получить прелестную картинку. Но кусочки не складываются. Как бы ты ни старался, они не сойдутся. Это не игра, Теодор! Почему ты не можешь это понять?
Теодор застыл, задумался и тихо произнес:
– Возможно, я действительно не могу это понять… Наверное… наверное, я надеялся, что все как-нибудь встанет на свои места.
– Потому что все обычно так и случалось, да, мой принц? – съязвила я, но вовремя одернула себя и смягчилась: – Поначалу всегда трудно. Может, лет через десять люди станут меньше трепать языками. Может, лет через двадцать они станут больше мне доверять. Но слухи, косые взгляды, из-за которых я начинаю сомневаться в тебе, не денутся никуда. – Меня понесло, но я уже не могла остановиться. – И если я – камень преткновения для «Билля о реформе», если злые языки срываются с цепи, а дворяне голосуют против реформ только из-за меня, то мне здесь не место.
– Я бы ни за что не сделал тебе предложение, если бы не полагал себя правым. Озлобленная элита, потирающая нос, по которому ее больно щелкнули, – ничто по сравнению с доверием народа. Это доверие – бесценно.
Я молчала. Злословие, безразличие семьи Теодора, недоброжелательность, гнусные наговоры за спиной – ради своей страны я вынесла бы все, но как же я устала выносить это все в одиночку! О Теодоре так не судачили, он и понятия не имел, каково это, и не воспринимал мои переживания всерьез.
– Но если ты предпочел простой народ знати, если ты предпочел меня, то наветы и злословие не прекратятся. А я больше не в силах тащить эту ношу одна.
– Но я не могу заткнуть им рты! – возмутился Теодор.
– Не можешь. Но хотя бы перестань попрекать меня, что я делаю из мухи слона. – Вздохнув, я взяла его за руку. – Это невыносимо, Теодор, и твой оптимизм совершенно неуместен. Пойми, мне ужасно тяжело.
Теодор прислонился к нагретой солнцем стене, глаза его увлажнились слезами – наконец-то он все понял. Я чувствовала опустошение и в то же время странное облегчение. Я была сыта по горло жизнью в сказочном замке из мыльных пузырей – радужных и невесомых, готовых лопнуть в любое мгновение. Впереди – если мы пойдем дальше – нас ждет суровая жизнь, от одного прикосновения с которой они разобьются на тысячу мыльных осколков.
– Я хочу тебе кое-что показать, – мягко произнес Теодор.
Он провел меня в кабинет, где мы вместе творили чары: он – своей музыкой, я – своим мастерством.
Чары, вплетенные в ткань портьеры, не погасли. Мы вместе создали их, создали этот немеркнущий огонь. Я судорожно вздохнула.
– Они горят до сих пор. Они когда-нибудь ослабнут, исчезнут?
– Пока не сгниют нити, пока не расползется ткань, мои чары останутся в силе. – Я крепко сжала руку Теодора. – Вряд ли они когда-нибудь померкнут.
– Как и наши с тобой чувства. Я не эгоист, нет. Я просто верю в тебя.
Я заколебалась – могу ли я, должна ли я попросить Теодора о помощи?
– Я в некотором затруднении, – начала я. – Предполагается, что я вместе с тобой поеду на саммит, так? – Теодор кивнул. – А потом… потом у меня почти не останется времени, чтобы завершить все заказы на зачарованные платья, которые я приняла, так?
– Насколько понимаю, мне не следует просить тебя отложить их или вовсе от них отказаться?
– Само собой, нет, – решительно отвергла я подобное предложение. Теодор был крайне щепетилен в вопросах дворянской чести и в то же время считал, что я запросто могу пренебречь долгом перед своими клиентами. Иногда мне казалось, что он не принимал за чистую монету ни мои договоренности с покупателями, ни мои обязанности перед сотрудниками, ни мою ответственность перед самой собой. – Я обязана передать Алисе магазин с незапятнанно чистой репутацией. И ты можешь мне в этом помочь. У меня возникли некоторые сложности с наложением чар, и теперь мне проще работать с чарами, созданными твоей игрой на скрипке, чем моим колдовским даром.
– Сложности? – Теодор обеспокоенно приподнял брови.
– Уверяю тебя, ничего страшного. – На самом деле все было с точностью наоборот, но Теодор, новичок в чародействе, все равно не смог бы докопаться до сути вставшей передо мной проблемы. – Мне сложно… сложно удерживать чары. Я не хотела тебя обременять: тебе вполне хватало головной боли с «Биллем о реформе» и саммитом.
– Ты вообще понимаешь, что такое семейная жизнь, а?
Я озадаченно затрясла головой.
– Это когда ты на законных основаниях имеешь полное моральное право делиться тяготами и невзгодами с близким тебе человеком.
– Не валяй дурака, Теодор, – рассердилась я. – Сейчас на кону стоят куда более важные вопросы.
Под его дотошным взглядом мне стало не по себе. Я знала: он многое хотел мне еще сказать, но воздержался. Я даже знала, что между нами осталось невысказанным. Теодор был прав – годы независимости оставили на мне свой неизгладимый отпечаток. Я умела позаботиться о себе, но у меня язык не поворачивался просить кого-либо о помощи.
Пора положить этому конец.
– В общем, так. Ты создаешь чары, я переношу их в виде нитей в какое-либо готовое изделие, и оно зачаровывается. Насколько могу судить, такие чары держатся и творят волшебство точно так же, как если бы я сама вшила их иголкой и ниткой.
– Идет, – согласился Теодор. – Заодно попрактикуюсь в наложении чар.
– Да, конечно, – удивленно кивнула я. – Никак не ожидала, что ты так быстро одобришь мою затею. Правда, я понятия не имею, как и что ты должен делать, так что мы оба будем бродить впотьмах.
– Справимся. Когда мне прийти в ателье? Устроить перерыв между заседаниями не составляет труда. Вот уж какое предложение все советники принимают единогласно, так это предложение побыстрее покинуть душный зал заседаний.
– Я думала, я буду приносить работу сюда.
– Зачем оно тебе – тащить на себе шелка, суетиться, когда мне достаточно прихватить с собой скрипку. Несообразно.
– А по-моему, несообразно заставлять тебя появляться в моем магазине. Принц, играющий на скрипке в ателье? – Я расхохоталась. – Представляешь, какие слухи поползут по городу?
– Такие же, какие по нему уже расползлись. Кроме того… – Теодор хитро улыбнулся. – В последнее время мы слишком мало с тобой видимся.
Я прильнула к нему, радуясь, что могу выкинуть из головы и разгневанных сторонников реформ, и их противников.
– А что, светские рауты и обсуждение реформ уже не в счет?
– Я имел в виду в прямом смысле слова. – Посмеиваясь, он рывком сдернул с меня накинутый на плечи платок.
Он склонился надо мной, обдав ароматом гвоздики, и поцеловал горячо и уверенно со страстностью человека, сбросившего тяжкий груз ответственности. Я обвила его шею, он подхватил меня на руки и двинулся к лестнице. Я хохотала и брыкалась, а он покрывал мою шею и плечи жгучими поцелуями.
Но не успели мы покинуть кабинет, как в переднюю дверь настойчиво застучали.
– Пускай горничная открывает, – пробормотал Теодор, пнул дверь кабинета и попытался закрыть ее, не выпуская меня из рук.
Передняя дверь распахнулась, и Теодор спешно поставил меня на ноги. Я набросила на плечи платок, а Теодор кинулся навстречу незваному гостю.
– Эмброз, какого черта!
– Такого, что двери надо открывать, – огрызнулся тот. – Вечер добрый, Софи. Прошу прощения за… вторжение.
Он покраснел, скользнув взглядом по моей голове. Мой чепец съехал набок, из-под него выбились несколько прядок волос.
– И на каком основании ты ко мне врываешься? – спросил Теодор. – Мы, знаешь ли, больше не дети, существуют некие…
– На Площади начались беспорядки, – стиснув зубы, резко ответил Эмброз. – Дела принимают худой оборот.

14

Окинув настороженным взглядом улицу, на которой царила безмятежная тишина, Эмброз затворил дверь.
– Четвертый полк поднят по тревоге, и отец дал приказ по мере необходимости применять силу.
– Что? – задохнулась я. – О нет, только не это!
Нико мне обещал, что люди не восстанут, пока обсуждается Билль, пока остается надежда, что он отвечает народным чаяниям.
По каменным переулкам Галатии прокатилось эхо выстрелов. Отдаленные, но гулкие, они вспугнули вечернюю тишину города.
– Черт! – Теодор кинулся к двери и закричал слугам, чтобы подавали карету. – Эмброз, где сейчас отец? Во дворце или в Каменном замке?
– В Каменном замке. Но, погоди, Теодор. Что ты удумал? – увещевал его Эмброз. – Все закончится раньше, чем ты выйдешь из дому. Вооруженные солдаты против горстки мятежников! Да они разобьют их наголову!
Словно подтверждая слова Эмброза, послышался треск ружейных выстрелов и крики.
Теодор задумался.
– Все верно. Но меня терзает вопрос – что дальше? Мне надо переговорить с отцом.
– Вот уж не уверен, что из этого разговора выйдет хоть какой-то толк, – вздохнул Эмброз. – Отец словно муж-подкаблучник под пятою консервативной, деспотичной жены-дворянства. Он понимает, как опасно закрывать глаза на изъявление воли простого люда, и все же ему, всю свою жизнь вращавшемуся среди сливок общества, недостает сил, чтобы выступить против богатейших и влиятельнейших дворян, обладающих неограниченной властью.
– В том-то все и дело, – не уступал Теодор. Он сдернул со стула у двери свою шляпу. – По крайней мере там появится человек, который даст отпор Поммерли и подобным ему маразматикам-недоумкам и не позволит безжалостно покарать схваченных бунтовщиков.
Прежде чем Эмброз успел его остановить, он очутился за дверью. Я не знала, что и сказать.
– И что нам теперь делать? – громко спросила я.
Стрельба смолкла. Меня обуял страх: что, если Билль теперь окажется мертворожденным? Что, если кто-то из моих друзей истекает кровью на площади? Что, если это – начало гражданской войны?
– Я поспешу в Каменный замок следом за этим болваном, моим братцем, и посмотрю, что можно сделать, – вздохнул Эмброз. – Думаю, вас нельзя отпускать домой одну. Вы поедете со мной. Или предпочитаете остаться здесь?
Я отрицательно мотнула головой. В сложившейся ситуации разумнее было довериться Эмброзу, чья юридическая сноровка позволяла ему принимать взвешенные и здравые решения.
Мы сели в карету и покатили в центр города. Улицы были пустынны, лишь разрозненные кучки людей толпились на порогах домов да жались по углам под крышами таверн. Площадь фонтанов мы обогнули, не заезжая на нее, но я заметила марширующую по булыжной мостовой одну из рот Четвертого полка. Я заметила кровь.
– Если бы… – я оборвала себя на полуслове.
Какой толк говорить «если бы я могла чем-нибудь помочь». Здесь и сейчас я ничем помочь не могла. Только путалась бы под ногами у лекарей и санитаров, которые наверняка уже развернули полевой госпиталь в стенах Каменного замка или кафедрального собора. Если б только было время, чтобы вшить чары в бинты или перенести чары, порожденные музыкой Теодора, в перевязочный материал. Но времени у меня не было, как не было и Теодора, который умчался отводить от Билля грозящий катастрофой удар, нанесенный ему восставшими.
Эмброз скрылся из глаз прежде, чем я открыла дверь своего скромного и тихого домика, в котором мы когда-то жили вдвоем с Кристосом. Вскоре придется покинуть его – через несколько месяцев истечет срок аренды, и я лишусь своего неприметного убежища: не заметить дом принца Вестланда попросту невозможно. Я пошарила в кармане, отыскивая ключи.
– Софи.
Я круто обернулась: Нико, маячивший в узком тесном переулке, пролегающем между моим домом и чередой соседних, знаками подзывал меня к себе. Из-за низко висящих карнизов в переулке всегда царила кромешная тьма – я могла бы десяток раз пройти мимо Нико и не заметить его.
– Что ты…
– Сюда! – гаркнул он.
Я ощетинилась было – по какому такому праву он здесь раскомандовался и рявкает на меня, словно офицер на новобранца, – но затем послушно спрятала ключи в карман и побрела за ним по переулку. Его сапоги и обшлага брюк заляпала грязь, и мне показалось, я разглядела пятна крови на его коричневой льняной куртке.
– Многие ранены? Убиты? – спросила я. Меня снедал страх – насколько все плохо?
– Да они даже толком не успели штыками помахать, – ответил Нико. – Они просто взяли и подстрелили ребят, что стояли со мной рядом. Даже закалывать их не стали.
Вот уж утешил так утешил. Я схватила его за руку. Рукав его куртки пропитался кровью.
– Сколько, Нико?
– Пока не знаю. Двадцать, тридцать, может, больше. Солдаты из Каменного замка подошли к Площади фонтанов, выстроились в ряд, дали несколько залпов, и восставшие разбежались кто куда. Солдатам чертовски повезло, что мятежники не успели вооружиться, вот и все. Иначе не миновать бы кровавой бани.
Нико плотно сжал губы, словно прикидывая шансы повстанцев на победу.
– Этого вы и добивались? – сорвалась я на крик. Нико зыркнул на меня колючим взглядом, и я перешла на шепот: – Кровавой бани? Рукопашной схватки на площади?
– Разумеется нет, мы вообще этого не планировали.
– Тогда объясни, что произошло.
– Объяснить? Как объяснить гнев разъяренной толпы, которой я не только не управлял, но которую я даже не подстрекал к действию? Да черт тебя подери, Софи! Тебя комар укусит, и то ты решишь, что это я его надоумил!
– Тогда что, – отчеканила я, – сегодня произошло?
– У народа лопнуло терпение. Вчерашние дебаты выбили всех из колеи. Люди двинулись в таверны, накатили на грудь, пошли из таверны в таверну и наконец вышли на улицы. Достаточно было одной капли, чтобы переполнилась чаша. Так обычно все и происходит… – Нико дернул плечами. – Как снежная лавина.
– Но почему? – всплеснула я руками. – Почему именно сейчас? Вот-вот начнется голосование. Реформы.
– Люди разочаровываются, теряют терпение. И… помнишь недавнюю поправку к Биллю?
– Да, советники отклонили предложение об отмене обязательной воинской повинности… Помилосердствуй, Нико, не из-за нее же они взбунтовались!
– Именно из-за нее. Я пытался остановить их, но ситуация слишком быстро вышла из-под контроля. Народ отказывается доверять правительству, которое только и делает, что все у него отнимает!
– Но… – у меня перехватило дыхание, – положение о воинской обязанности было нашей разменной монетой. Мы понимали, что его наверняка отклонят, но нам пришлось им пожертвовать, Нико. Если не жертвовать какими-нибудь малоценными положениями, процесс никогда не сдвинется с мертвой точки.
– Вы специально внесли это положение, чтобы его провалили? Вы знали, что его отвергнут? – Нико так рассвирепел, что я испугалась, он меня ударит. – Ну ты и змеища…
– Это политика, Нико! Здесь надо уметь договариваться. Не потеряешь – не найдешь…
– Да? И что же потеряла знать?
Я не сразу нашлась что ему ответить.
– Большинство дворян вообще не желают ничего терять, мы вынуждены идти на уступки и давать им возможность проваливать некоторые наши предложения.
– Вы им доверяете?
– Кому?
– Знати. Например, дворяне голосуют «за» и проект проходит – вы уверены, что на следующий день они не отступятся от своих слов?
Сколько раз точно такие же слова бросала я в лицо Теодору. Я вздохнула.
– Да. Нам приходится им доверять. Иначе мы ничего не достигнем.
– Ты такая же, как и мы – голь перекатная, – процедил Нико. – Можешь сколько угодно корчить из себя королевскую болонку – твое дело. Но ты понимаешь, что они играют краплеными картами. В их руках – власть. Они решают, делиться этой властью или нет. И все, что нам остается… – Нико коротко зло рассмеялся, – это сражаться с ними до последнего. И мы будем сражаться. Не сомневайся.
Душу мою, тело мое пронзила свербящая боль – за Галатию, за простой народ, за нацию, готовую разорвать свою страну на куски.
– Реформы одобрят. Непременно. Ты сам это понимаешь, иначе бы ты не просил меня о помощи.
Нико вздохнул, морщинки у его глаз обозначились резче, много резче, чем тогда, накануне мятежа Средизимья.
– Да, верно. Просил. Можешь обозвать меня неисправимым оптимистом.
– А вот этого – не дождешься, – заверила его я.

15

Тень недавнего восстания все еще лежала на городе. Несколько дней спустя, в полдень, я заскочила в салон Виолы якобы обсудить только что вышедший поэтический сборник, а на самом деле привести в порядок мысли и понять, насколько смута повредила Биллю. Напуганные дворяне, словно отведавшие березовой каши сорванцы, уже с большей осторожностью, как это случилось и после мятежа Средизимья, возражали против реформ. Похоже, они вняли моим предостережениям. Я помалкивала, скорбя по убитым, и в то же время ощущала смутную радость – наконец-то аристократы осознали всю глубину народной самоотверженности. Эти люди не сдадутся. Мы  – не сдадимся.
Дату голосования по Биллю назначили без лишних проволочек. Я была уверена – теперь, когда долгая и кропотливая работа подошла к концу и все поставлено на кон, – Теодору будет не до меня и чародейства, однако накануне эпохального дня голосования он заявил, что ему требуется отдохнуть от судов да пересудов, затеянных дворянами в Совете. Ближе к вечеру он украдкой проскользнул в мой магазин.
– Ну вот, – сказал он, доставая из футляра скрипку, – я к твоим услугам.
– Тебя кто-нибудь видел? – спросила я, выглядывая из окна на тихую улочку. Обычно в эти часы – от полудня, когда завершались все утренние дела, и до самого вечера, когда закрывались магазинчики и их владельцы направляли свои стопы кто домой, а кто в таверны – на нашей торговой улочке не было ни души. Вот и сейчас блаженная летняя дремота одолела, казалось, даже оконные стекла.
– Надеюсь нет, хотя какая разница? Принц волен поступать так, как его душе угодно, – ответил он с наигранной бравадой.
Я закатила глаза: шутки шутками, но я терпеть не могла, когда Теодор начинал заноситься.
– Алиса и Эмми моют окна в подсобке, но скоро закончат. Пыль стоит столбом этим летом, иногда приходится работать чуть ли не в темноте.
– Одним словом, ты не хочешь, чтобы они узнали…
– Нет, – шикнула я, и в ту же секунду на пороге возникла Эмми, посеревшая от пыли, в переднике с грязными разводами.
– Как дела? – поинтересовалась я.
– Вот-вот закончим, – пискнула она, взглянув на меня и покосившись на Теодора. Щеки ее запылали.
– Не бойтесь, я не кусаюсь, – усмехнулся Теодор.
– Не трогай ее, – одернула я Теодора немного резче, чем мне бы хотелось.
Не каждый день Эмми сталкивалась в ателье с наследными принцами – в этом нет ничего смешного. Порой я сама чувствовала странное раздвоение личности: одна жила работой и магазином, другая – Теодором. Возможно, мои помощницы тоже ощущали нечто подобное.
Алиса и Эмми вышли в переулок и принялись рьяно выколачивать и вытрясать ветошь, которой протирали окна. Вскоре белокурая Алиса превратилась в розововолосую фею.
– Десять лет назад розовые и голубые пудры для волос считались пределом элегантности, – засмеялась я. – Если кто спросит, отвечай, что ты возрождаешь традиции.
– Я бы такие традиции в порошок стерла, – пробормотала Алиса, нахлобучивая оплетенную черным шелком шляпку, чтобы скрыть грязевые потеки на белоснежно-белом льняном чепце.
– Полночи придется стирать: эта пыль в такие места проникает, сказать стыдно, – расхохоталась Эмми и вдруг, вспомнив, что рядом стоит Теодор, смешалась и покрылась пунцовым румянцем.
И прежде чем она успела сморозить очередную глупость, девушки выпорхнули из магазина и зацокали каблучками по мостовой.
– Что ж, начнем, – сказала я и повела Теодора в глубь ателье, в мастерскую.
– Знаешь, – предостерегающе поднял он бровь, – я очень переживаю, что ты живешь одна. Письмо Нико, затем эта смута…
– Письмо Нико – полная ерунда!
– Не уверен. Само собой, никто не осмелится сказать мне в лицо всю правду, поэтому я обратился к Баллантайну и Эмброзу и…
– Теодор!
– Что? У меня от них нет секретов. Они подтвердили, что слышали немало… нелицеприятных домыслов, однако они почти уверены – никто их всерьез не воспринимает. И все же душа у меня не на месте – может, тебе пожить со мной? Хотя бы до саммита, хотя бы… Да в любом случае мы вскоре и так будем жить вместе.
Я растерялась, не зная, что ему возразить: может, что я еще не собрала сундуки, что аренда дома истечет только через три месяца, а я не помыла окна и не могу переехать и оставить после себя свинарник? Честно говоря, мысль, что нам с Теодором следует чуть ли не с завтрашнего дня начать жить вместе, ударила меня как обухом по голове. Лишиться своего маленького уютного домика, где я пребывала в мире и спокойствии, где я поступала так, как считала нужным…
– Я подумаю, – ответила я смиреннее, чем намеревалась.
– Подумай. – Теодор недовольно поджал губы. – А еще подумай, что пора уже начинать творить защитные чары для себя самой, а не только для клиенток.
– Да как у тебя только язык повернулся? – Вовремя вспомнив про открытые окна, я удержалась, чтобы не заорать на него во весь голос. – Ты же знаешь, я никогда не пользуюсь собственными чарами – не пользовалась и впредь пользоваться не собираюсь.
– Знаю, что не пользовалась. Но я не думал, что ты так упрямо будешь следовать тобой же установленным правилам.
– Значит, я упрямая?
– Не то слово. Обстоятельства изменились невообразимо, а ты отказываешься к ним приспосабливаться.
– Дело в том, – голос мой дрожал от возмущения, – что следование правилам не зависит от обстоятельств.
– Почему? – вскипел он.
– Потому! – вспыхнула я. – Потому что так принято, потому что это – обряд, заповеданный нам матерями и матерями наших матерей.
– И никто ни разу его не нарушал? Софи, это предрассудок, это не закон…
– А для меня – закон! Так меня учила мать. И она не преступила правил, даже когда слегла с лихорадкой. Она предпочла умереть, Теодор.
– Я не хочу, чтобы ты умерла, доказывая свою правоту, – срывающимся голосом сказал он. – И я не понимаю, с какой стати правила, усвоенные тобой ребенком – ребенком, которого готовили лишь к тому, чтобы продавать свое чародейное искусство соседям, – нельзя нарушить сейчас, когда ты превратилась в женщину всевозможных талантов и достоинств? Женщину, которая творит историю своей страны.
– Власть – это ответственность. Необходимы правила, чтобы обуздать эту власть, – повторила я слова, давным-давно сказанные моей матерью. – Думаю, если бы я не следовала правилам, я была бы совсем иной.
– Похоже, мне тебя не переубедить.
– Верно. Однако если ты когда-нибудь ухитришься сотворить чару на удачу, я воспользуюсь ею. А теперь – попрактикуемся в мастерстве. Начнем с этого.
Я достала ярко-розовый сияющий жакет, к сожалению, лишенный чар, ради которых мне его и заказали.
– Хорошо, – согласился Теодор. – Мне еще многое предстоит узнать о чародействе. Итак, мне просто играть? Тебе же – творить с чарами все, что ты сочтешь нужным?
Щекотливый вопрос – я так до конца и не продумала процесс наложения чар. Сама я пропитывала ткани определенными чарами: на удачу, любовь, достаток. Теодору для подобного разделения чар пока не хватало умения. По счастью, жакет требовал наложения простейших чар на удачу.
– Думаю, – произнесла я, – исполняемая тобой мелодия может повлиять на истинную природу чар. Сейчас нам нужна обычная чара на удачу. Сыграй что-нибудь… приносящее счастье. Вдохновляющее.
Как только смычок Теодора коснулся струн, возникли и чары. Мелодия, задорная, свежая, как деревенский воздух – ничего лучше для заклинания удачи и придумать было нельзя, – заполонила комнату. Живо подхватив чары, я соединила их с волокнами ткани.
– Работает, – пробормотала я, вплетая лучик света в оторочку и центральную часть полочки жакета. – Хватит.
Теодор завершил исполнение ярким виртуозным пассажем – наверное, самым подходящим способом, чтобы прервать мелодию на середине.
– Уже?
– Да.
Работа заняла у нас не более четверти часа – на вшивание чар у меня обычно уходило намного больше времени. Я очень надеялась, что эти чары окажутся столь же прочны и нерушимы, как и мои собственные, – по крайней мере, опыт с портьерами Теодора уверил меня в этом. Экспериментируя с мелодиями, мы зачаровали все изделия, требовавшие моего искусства. На все про все у нас ушло около двух часов, а затем мы приступили к последнему отложенному заказу, моему камню преткновения – небесно-голубой амазонке. Когда мы закончили, защитная чара крепко вплелась в шерстяную ткань и огненно пылала между волокнами, словно была вшита моей собственной рукой.
– Пожалуйста, поиграй еще пару минут, – попросила я, озаренная внезапным вдохновением. – Я хочу кое-что испробовать.
Ухватив толстую нить света, скрученную, словно пряжа, я потащила ее к полкам в дальнем углу ателье. Работа с тканью была у меня в крови. Даже не прикасаясь к ткани, я угадывала, как в ней переплетаются нити и чьи руки ее изготовили. Я сливалась с ней воедино, когда шила из нее платья или выкраивала детали отделки. Дерево, металл, камень, строительные материалы никогда не были моей стихией.
Настала пора попробовать что-нибудь новое. Я внушила золотой нити свои намерения. Направляя ее, я постаралась разместить нить как можно глубже в деревянной панели и не дать ей оттуда вырваться. Как ни странно, но нить разрезала деревянные волокна, словно нож масло, и осталась торчать между ними, как криво вбитый гвоздь. Я затянула нить и вбила ее в дерево, оставив на панели затейливый, хотя и корявый узор.
Припомнив элегантную мебель в доме Теодора, я решила не останавливаться на достигнутом: оборвав нить, я присмотрела новую полку. Выровняла нити наподобие тонких металлических пластин и представила, как они инкрустируют деревянную поверхность. У меня получилось: чары, словно жемчужины в раковинах, уютно примостились в деревянных пазах.
Когда я украсила порожденными Теодором чарами еще одну полку, он перестал играть.
– Полагаешь, они там удержатся? – спросил он.
– Не знаю, – отозвалась я. – Возможно, они иссякнут, как только мы выйдем отсюда.
– Экспериментируешь! – рассмеялся Теодор. – Если так пойдет и дальше, придется удостоить тебя профессорской степени.
Вдруг, сообразив, какой смысл таит в себе эта шутка, он спал с лица.
– Прости… Я не собирался равнять тебя с ним…
– Не извиняйся, – ответила я, хотя внутри у меня все сжалось от одного только воспоминания.
Неужели то, что я сейчас делаю, сравнимо с изысканиями Пьорда? Мне вспомнились его слова: «На самом деле мы даже понятия не имеем, на что способны чары». Я поспешно отогнала эту мысль, хотя идея, что чарами или проклятием можно пропитать все что угодно, казалась необычайно соблазнительной. Только представьте себе никогда не промахивающиеся зачарованные ружья или сам по себе разрушающийся про́клятый замок.
– Пьорд догадывался об этом, – произнесла я. – Может, не конкретно об этом, но он подозревал, что чародейство таит в себе неизведанную силу. Он изучал его, читал древние тексты.
– Не хочу показаться грубым, но если пеллианцы обладали огромным знанием, то… либо они были не особо могущественными колдунами, либо и вовсе никуда не годными.
– Да, понимаю, на сегодняшний день они не самые великие чародеи в мире. Пьорд полагал, что некий злой рок не позволил пеллианцам и дальше развивать чародейное искусство.
– Печально.
– Да, – потерянно вздохнула я. Что же все-таки обнаружили чародеи Пеллии? Как далеко они продвинулись в своем мастерстве? – И мы никогда ничего не узнаем, пока какой-нибудь очередной Пьорд не начнет штудировать позабытые всеми тексты.
– Мало найдется людей, способных прочесть древние тексты. Однако… – ослепил меня Теодор коварной ухмылкой, – университет в Западном Серафе считается одним из лучших в мире, его ученые знают все на свете, наш Публичный архив по сравнению с их библиотекой просто жалкая лавка старьевщика.
Захватывающие перспективы – уехать прочь из Галатии, где мало кто владеет древним языком, и отправиться в Сераф на поиски ученого, способного открыть мне тайны чародейного искусства. Но найду ли я там человека, который подберет и переведет интересующие меня книги? Я колебалась – с одной стороны, Пьорд изучал древнейшую историю Пеллии и не заслуживал доверия, с другой стороны, Ниа искренне пыталась мне помочь. Кроме того, в заморской стране вряд ли кто-нибудь узнает меня и начнет совать нос в мои исследования. И вполне вероятно, может статься, что я пойму, куда исчезли мои колдовские способности, и верну их.
– А еще… – с нажимом произнес Теодор, укладывая скрипку в футляр, – удивительное совпадение – по слухам, придворные чародеи Серафа всегда считались, хм, истинными магами.
– То есть чем-то большим, чем обычные пройдохи и балаганщики? – фыркнула я.
– Слухи слухами, – пожал он плечами, – но ведь дыма без огня не бывает. Чем черт не шутит, а?
Я открыла рот, чтобы резко возразить ему, но вовремя спохватилась: несколько месяцев назад я бы не поверила, что кто-то способен управлять порожденными музыкой чарами и наполнять ими самые различные предметы.
– Что ж, все возможно, – нехотя согласилась я.
– Возможно, тебе удастся что-нибудь раскопать, пока мы будем в Западном Серафе. Конечно, тайны, если таковые вообще существуют, просто так не откроются, их хорошо охраняют, однако я не припомню, чтобы когда-нибудь иностранная делегация включала в свой состав чародейку.
– Давай не будем пороть горячку, – умерила я его пыл. – Завтра голосование, не забыл?
– О таком забудешь. Мне надо домой, внести последние правки в свою знаменательную историческую речь. – Он помолчал. – Высоко ценю твое мнение, но, возможно, именно сейчас…
– Никаких обид – в любом случае у меня куча заказов, которые надо отправить с курьерами.
Я выпроводила его из магазина и принялась упаковывать заказы в коричневую бумагу. Наступил вечер.

16

Солнечный свет проник сквозь растворенные окна. Открыв глаза, я тотчас вспомнила, что сегодня – голосование, и все наши надежды возложены на то, как распределятся голоса в Совете дворян. Не только мои надежды, но надежды всего народа – молчаливого народа, чьему терпению уже подошел конец.
Несмотря на столь эпохальное событие, я решила весь этот день провести в четырех стенах, в магазине. Я миновала Площадь фонтанов. На ней уже собиралась толпа, среди которой особенно выделялись Красные колпаки, готовые услышать результаты голосования и – у меня перехватило дыхание – немедленно на них ответить. Интересно, что поделывает Нико? Уж наверняка не сидит сложа руки.
А вот мне сегодня делать особо было нечего: как смогла, сыграла свою роль в этом спектакле, пора и честь знать. Я шла, погружаясь в монотонную скуку летнего утра, и старательно выбрасывала дебаты из головы – пусть о них волнуется город.
Впервые я почувствовала запах гари, когда повернула к мосту. На торговой улице, где располагался мой магазин, запах усилился. Я ускорила шаг – неужели что-то горит в моем квартале, на моей улице? Кого из соседей постигло несчастье? Я не допускала и мысли, что оно обрушилось на меня, на мое ателье, и продолжала идти, рассеянно лавируя среди тележек с выпечкой и торговок клубникой, сгибающихся под тяжестью корзин с товаром.
Я свернула на свою улицу, окутанную густым плотным дымом, и отшатнулась, пропуская кренящуюся повозку пожарной бригады, спешащей к источнику черного смрада. Вода выплескивалась из пузатых бочек, пожарные-добровольцы волокли насосы и брандспойты.
Я поспешила вслед за пожарными. Очистившуюся было дорогу в мгновение ока заполонили любопытные, побросавшие все свои менее насущные дела – торговлю вразнос или поход по магазинам, – чтобы поглазеть на случившееся неподалеку происшествие.
Теперь я почти бежала. По мере того как я приближалась к ателье, сердце мое все отчаяннее колотилось в груди: дым клубился столбом, и, к моему ужасу, именно возле моего магазина и остановилась повозка пожарников.
– Софи! – Из толпы, сломя голову, выскочила Эмми и сжала, как в тисках, мою руку. – Я пришла пораньше, гляжу – полыхает. Ваш сосед помог мне вызвать пожарных.
Она тянула меня к магазину, я не сопротивлялась и только безмолвно таращилась на разбитые окна и валивший из них дым. Пожарные и добровольцы-помощники из нашего квартала, которые за небольшое вознаграждение всегда приходили на помощь, уже взломали дверной замок и втащили внутрь насосы и бочки с водой, но я понимала – их старания напрасны. В ателье все сгорело дотла. Но даже если что-нибудь уцелело в дыму и пламени, оно обречено погибнуть в воде.
Поблизости сгрудились мои соседи – подсчитывая мои убытки, они тревожились, как бы огонь не перекинулся на их магазинчики. Дома в нашем квартале слишком тесно жались друг к другу, и пожары распространялись довольно быстро.
Все молчали.
Я ломала голову, как же такое могло приключиться. Утром меня в магазине не было. Да там, насколько мне известно, вообще никого не было. У Алисы есть ключ, но ее пока нигде не видно, а Эмми и Хеды в ателье быть просто не могло. Свечи и лампы мы вчера не зажигали, плиты, естественно, в это время года не растапливали. Случайная искра с улицы? Молния из-за грозы, которую я ночью проспала?
Пожарные наполняли водой насосы, и вода, выплескиваясь из бочек, ручьями текла на землю. Дым начал редеть, и один из пожарных, качавших насос, крикнул, что они свое дело сделали: пожар потушен, опасности нет.
– Владелец или собственник здесь? – раздался чей-то хриплый голос.
– Да, – просипела я: в горле у меня першило от дыма.
Эмми выпустила мою руку, и я, еле волоча ноги, в одиночку двинулась к порогу магазина.
И тут я увидела их – слова, намалеванные размашистой рукой на тротуаре прямо перед крыльцом моего ателье: Ведьма-политиканка . Оранжево-красные, цвета свежего мяса, растекшиеся буквы так и лезли в глаза. Совершенно сбитая с толку, я прошаркала по булыжной мостовой.
– Мисс? – Стоявший на пороге человек оказался не добровольцем-пожарным, а гарнизонным офицером. – Я должен снять показания и задать вам пару вопросов.
Я кивнула. Глаза щипало от дыма, в горле стоял комок горьких слез, готовых хлынуть наружу и смыть этот дым без остатка.
– Когда вы в последний раз были в ателье?
– Вчера вечером. Около шести. В шесть часов вечера.
Я запаковала и отправила с курьерами все наши заказы, затем – не иначе как по счастливой случайности – прихватила домой документы и учетную книгу, чтобы еще разок проверить доходы и расходы.
– Одна?
– Да.
– Огонь разжигали?
– Нет, – раздраженно буркнула я – что за нелепость. – Окон я тоже не разбивала.
Если бы стекла разлетелись от невыносимого пекла внутри ателье, снаружи, на тротуаре, остались бы осколки. Но осколков там не было.
– Я обязан задавать подобные вопросы, – тяжело вздохнул офицер и равнодушно поглядел на расплывшиеся по тротуару буквы. – Если вы желаете оценить причиненный вам ущерб, я сопровожу вас внутрь на несколько минут.
– Это разрешено? – уточнила я.
– Нет. Формально – не разрешено. Необходимо дождаться, когда Лорд Камней пришлет кого-нибудь из своего офиса, чтобы все тут запротоколировать. Вы арендуете помещение?
– Да. – У некоего анонимного владельца, который управляет своим имуществом через некую бухгалтерскую контору. – Вы поставите его в известность или я? Или…
– Вероятнее всего он уже в курсе. В любом случае офис Лорда Камней уведомит его о случившемся. – Офицер жестом указал мне на дверной проем: – Так хотите взглянуть?
Я кивнула: необходимо было узнать, все ли ткани пропали безвозвратно. Ткани – это капитал, их потерю ничем не восполнить. Я ведь собиралась передать их Алисе в качестве основных активов. Но стоило мне переступить порог ателье, как мое сердце сжалось.
В главном зале – впрочем, как я и предполагала – царил первозданный хаос. Пламя опалило прилавок и уничтожило настоящее произведение искусства – стул с мягкой обивкой, который я приобрела для клиенток, пришедших на консультацию. Доска заказов треснула пополам, и часть ее валялась на полу, разбитая вдребезги. Собрав волю в кулак, я направилась в мастерскую.
На манекене, встретившем меня при входе, висело платье. Едва взглянув на него, я поняла, что ему место в корзине: шелк обуглился, льняная подкладка выгорела. Огонь прокоптил стены, сожрал несколько хлопковых платков и чепцов, но они как раз беспокоили меня меньше всего. А вот рулоны в дальнем углу комнаты, разложенные по полочкам – цвет к цвету, ткань к ткани, – были бесценны.
Я медленно обернулась: видения, одно другого ужаснее, пронеслись у меня перед глазами.
Но полки остались нетронуты.
Огонь обдал жаром столы по обе стороны стеллажей, изодрал на кусочки ткани на раскроечном столе посредине комнаты, но рулоны шелка и хлопка, штабелями громоздящиеся на полках, пребывали в целости и сохранности. Я кинулась к стеллажам.
– Осторожнее, доски на полу могли прогореть, – предупредил меня офицер.
Я пропустила его слова мимо ушей и ткнулась носом в первую попавшуюся ткань – чуть-чуть отдает дымом, но это не страшно, запах выветрится.
Я не верила своим глазам: чара, наложенная мною на дерево, ярко сияла. Трепеща и благоговея перед этим маленьким чудом, я робко провела пальцами по золотистой полоске света.
Дождавшись Алису и Хеду, я отослала их по домам, заверив, что вскоре пришлю весточку. У меня при себе были деньги – достаточно, чтобы заплатить всем за несколько дней работы, – и я разделила их между помощницами, невзирая на протесты Алисы, что милостыня им не нужна. Я оставила ее слова без внимания. Может статься, из-за этого пожара я не передам ей ателье, и все они останутся без работы – как минимум на несколько недель.
Сжав зубы, чтобы не выдать душившие меня страх и ярость, я расправила плечи и гордо ждала, пока мои соседи разбредались по своим домам и лавкам. Большинство выражали мне сочувствие, многие озадаченно разглядывали накарябанную на тротуаре возмутительную надпись. Вздернув подбородок, я старательно отводила от нее взгляд: все это – ложь, незачем давать лишний повод для сплетен.
Но надпись так и лезла в глаза. Кто-то, возможно даже целая группа людей, слепо уверовав, что я переступила черту и сею зло, выследили меня и нанесли удар. Их не волновал «Билль о реформе», они не собирались хулить его или воздавать ему по заслугам, их интересовала я. Мое ателье, шитье, работа всей моей жизни – они знали, куда ударить меня больнее. Но как ни глубока нанесенная ими рана, слез моих они не увидят, даже если прячутся где-нибудь неподалеку.
Делать было нечего, бюрократическая волокита с огромной зияющей дырой, в которую превратилась дверь моего магазина, грозила затянуться на долгое время, и я побрела к Площади фонтанов.
На кафедральном соборе зазвонили благовест, возвещая полдень. Полагая, что окончания дебатов еще ждать и ждать, я тихонько присела в тени тополя среди плывущих по воздуху миниатюрных облачков-пушинок. Люди прибывали, толпа постепенно росла. Солнце достигло зенита, и по возбужденной толпе прошел ропот.
Послышались крики, но, стоя в глухом углу под деревом, я не могла разобрать, были они криками радости или гнева. Загудели голоса – подавшись вперед и вытянув шею, я, как и стоявшие рядом со мной, жадно ловила каждое доносившееся до нас слово.
– Вы слышите, что там говорят? – спросила я высокого мужчину в красном колпаке, лихо сдвинутом набекрень.
Мужчина покачал головой и, орудуя локтями, начал пробивать себе дорогу в толпе. Меня же оттеснили назад. Опаленная зноем, я застыла неподвижно, как столб, лишь сердце в груди бухало, как барабан.
– Одобрен!
Радостная весть наконец-то докатилась и до нашего края площади: высокий мужчина сдернул с головы колпак и подбросил его вверх. В воздух, сияя в лучах палящего солнца, взметнулись тысячи таких же колпаков – крошечных стягов, – и толпа в едином порыве разразилась одобрительным восторженным ревом.
У меня разом отлегло от сердца. Все мои печали, словно песчинки, унесла волна ликования, все мои слезы растворились в океане смеха, в море широких, дружелюбных улыбок. Месяцы работы, пренебрежение и насмешки знати – все потускнело, померкло в слепящих лучах солнечной радости, затопивших площадь.
Дрожа, я тяжело опустилась на немилосердно жесткую скамью и всхлипнула, по щекам покатились слезы. Кто-то протянул мне линялый пурпурный носовой платок. Я поблагодарила дарителя, но он был уже далеко, продираясь к центру площади – средоточию всеобщего веселья. Мужчины и женщины полезли в фонтан: они махали колпаками, кричали и брызгали хрустально чистой водой на окружавших их людей.
Ради Галатии, ради реформ, ради будущего своей страны я была готова на все: остаться у разбитого корыта, потерять ателье, лишить Алису, Эмми и Хеду стабильной работы. Игра стоила свеч. Я потрудилась не напрасно.
Все еще трепеща каждой жилкой, я поднялась и некоторое время наблюдала за шумным празднеством – результатом долгого, кропотливого труда. Затем ускользнула прочь.

17

В небе над гаванью взорвалась сверкающими красно-белыми звездами шутиха, рассыпалась обжигающими искрами под ликующие вопли собравшихся на берегу зрителей. Я раздвинула портьеры в спальне Теодора и окинула взглядом дюжину рыбачьих лодчонок и торговых яхточек, ожидающих, когда настанет их черед запустить с палубы фейерверк.
– Ты бы хотела оказаться там? Попраздновать? – спросил Теодор.
– Не особо, – ответила я.
Та еще радость – давиться в душной толпе, заполонившей пристани и причалы Галатии. Столько народу я уже давно не видела. В течение двух ближайших недель должны были состояться выборы в комитеты, заменявшие Лордов Камней, Ключей и Монет. А в конце осени предполагались еще более революционные изменения – выборы в Народный совет, орган, уполномоченный руководить страной наравне с Советом дворян. Как только дворяне одобрили Билль, в самые отдаленные уголки Галатии поскакали гонцы, разносящие радостную весть, так что сейчас, надеялась я, жители других городков и деревушек тоже собрались на побережье и празднуют – пускай и не с таким размахом – нашу победу.
– Мне кажется, нам следовало как-то подготовиться к такому повороту событий, – произнес Теодор. – Устроить вечеринку, прием – да что угодно.
– Я ни о чем подобном даже и не думала, боялась сглазить, – рассмеялась я.
– Я тоже не желал предугадывать результаты голосования, – признался Теодор. – Да и не очень-то верил, что у нас все получится. – Он взял меня за руку. – У нас с тобой, хочу я сказать. У тебя и у меня. Билль такой же твой, как и мой.
– Уже не Билль, – поправила его я и улыбнулась, – но – закон. Давай, что ли, поднимем тост.
– За это стоит выпить, – согласился Теодор и криво ухмыльнулся.
Он позвонил в колокольчик, и в спальню заглянула горничная.
– Думаю, ни тебе, ни мне не хочется ничего праздновать после того, что приключилось с твоим магазином… – вздохнул Теодор, когда служанка, выслушав приказ, вышла за дверь.
– С этим все ясно: целились только в меня. Однако, – я предостерегающе подняла руки, – сегодня это неважно. По правде говоря, неважно это будет и завтра, и послезавтра.
Борьба еще не окончена, и наша победа – только начало, передышка перед следующей битвой. Да, развеселые кутилы бражничали и ликовали, накачиваясь пивом и пуншем в портовых кабачках, тавернах и на городских улицах, но это – сегодня. А что, если завтра аристократы и простолюдины, засевшие каждые в своих Советах, начнут грызться между собой по любому законодательному уложению, замедляя тем самым проведение реформ? Не постигнет ли наших весельчаков жестокое разочарование? И что тогда? Алые всполохи, окрасившие небо, казались мне уже не приметами праздника, но вестниками беды.
Люди веселились, улицы звенели от радостных криков, но были и те, кто остался сегодня дома и тяжело переживал крушение своих надежд. Когда на Площади фонтанов собрались недовольные реформами, даже я поразилась, как много среди них простого люда: докеров, барочников, даже извозчиков – всех тех, кого пугали перемены. Некоторые памфлеты, цитирующие положения Билля, намекали на подрывную деятельность пеллианцев, стремящихся захватить власть, или на опасности, грозящие из-за их возросшего влияния. Неважно, что большинство противников реформ были галатинцами по рождению и крови: имена Нико Отни и Кристоса Балстрада и так не сходили с уст, а тут к ним еще добавилась зловредная пеллианская колдунья, окрутившая принца.
В спальню с бутылкой игристого вина вернулась горничная.
– За будущее, – провозгласил Теодор, поднимая изящный хрустальный бокал.
– Каким бы оно ни было, – добавила я.
– Одно мы знаем точно, – поправил он меня. – Мы с тобой будем вместе.
Теодор напрасно горевал, что не удосужился подготовить вечеринку и устроить торжества по случаю одобрения Билля. Виола обо всем позаботилась и, не считаясь с расходами, организовала роскошное пиршество в огороженном от посторонних глаз уголке общественных садов. Вряд ли стоит упоминать, что аристократы и гости, потягивающие вино и пробующие замороженные пирожные, украсили себя бутоньерками из роз и по большей части являлись поборниками Билля и завсегдатаями салона Виолы. Остальные дворяне – те, которые не уехали поспешно в свои усадьбы на все лето, – либо молча хандрили, либо громогласно протестовали против результатов голосования. Да, Билль прошел большинством голосов, однако мы не питали иллюзий: многие остались этим недовольны, а львиная доля тех, кто проголосовали «за», поддержали Билль не от чистого сердца, а из-за боязни нового восстания.
– Какое чу́дное место, – сказала я, здороваясь с Виолой.
– Потаеннее не сыщешь, – заверила меня Виола. – Специально такое выбрала для Теодора. Он не хочет привлекать к себе внимания, но ведь Билль, милостивое небо, – его рук дело.
Соглашаясь, что принцу действительно необходимо воздать по заслугам, я все же заметила:
– Да здравствуют те, кто поддерживал Билль, ходатайствовал и голосовал за него!
Эту фразу мы с Теодором придумали как раз перед вечеринкой.
– Лопни моя селезенка! Да он превратил вас в настоящую советницу! – Хохоча, Виола подхватила со столика бокал сладкого, как мед, тягучего вина. – Готовы к саммиту?
– Хотела пошить себе одно-два платья из хлопка, но, боюсь, не успею.
Я не стала добавлять, как лезла из кожи вон, пытаясь спасти ателье и передать его Алисе, а пожарный инспектор на все мои попытки качал головой и заявлял, что здание восстановлению не подлежит. Найти новое место мне не хватало времени, а без него о передаче Алисе лицензии нечего было и думать.
– Предусмотрительно, – похвалила меня Виола. – Лето там совсем не такое, как в Галатии. Несусветная жара и невообразимая влажность. Если не возражаете, позаимствуйте у меня несколько вещичек, я буду только рада предложить вам парочку легких платьев.
– Очень любезно с вашей стороны, – поблагодарила я, – но вы забываете, что я – ваша швея. Ваши платья узки мне в плечах.
– У вас фигура как у королевы, – возразила Виола.
– Скорее как у пеллианской коровы, – отшутилась я. – Перешью парочку хлопковых платьев и возьму платье-сорочку. Надеюсь, они сгодятся для любого лета.
– Само собой. Если можно, я дам вам один совет. Вы очень волнуетесь?
– Еще как! Я даже не знаю толком, как вести себя на приемах здесь, в Галатии, что уж говорить о международном саммите! Я всего-навсего простая галатинская белошвейка с пеллианскими корнями и, вдобавок, плечами.
– Вы к себе несправедливы. Вы обручены с принцем Вестланда. Не забывайте об этом и просто играйте свою роль.
К нам присоединились Аннетт и Теодор.
– О, меня так обрадовали, – с издевкой произнесла Аннетт. – Оказывается, с нами на саммит поедет адмирал Мерхевен.
– Это та дряхлая копна сена на ножках? – прыснула Виола.
– Он как-то заявил, что портреты у Виолы получаются хуже, чем у прежнего придворного живописца, – по секрету сообщила мне Аннетт. – Это произошло три года тому назад, а она до сих пор его не простила.
– Мои работы ничуть не хуже! – Руки Виолы задрожали, она резко опустила бокал, и вино свирепым цунами обрушилось на его стенки. – Он сказал это только потому, что я рисую в новом стиле, эстетике натурализма. А еще потому…
Она замолчала, дыша тяжело и сердито.
– Почему? – нахмурился Теодор. – Я всегда считал, что он просто поклонник более классического стиля.
– Потому что я – женщина! – Виола швырнула в Теодора бледно-голубой салфеткой из льна, и та угодила ему прямо в лицо. – Иногда ты просто непроходимый болван!
– Я об этом даже не подозревал. – Теодор щелчком отправил салфетку на стол.
– Само собой, – Виола закатила глаза. – В своем благословенном Билле ты ни слова не упомянул о всех этих несообразностях и предубеждениях. Ни о брачном договоре. Ни о праве наследования. Ни даже о праве собственности, бесчестно благоволящем лишь к тем, у кого между ног болтается дополнительный кусок плоти.
– Да! – задорно вскричала Аннетт, воинственно потрясая бокалом. – Давайте перепишем законы! Леди наследуют недвижимое имущество и титул! Имущество замужней женщины остается у нее и не переходит в полную собственность мужа!
– Дай нам волю, мы перепишем все законы! – рассмеялась Виола и взяла Аннетт за руку.
– Набросайте проект резолюции к очередной сессии, – предложил Теодор. – Голосование прошло, цели достигнуты, ура, пора начинать работу над новыми проектами.
Перед вечеринкой мы встретились с лордом Крестмонтом, обсудили подготовку к отъезду и основные вопросы, заявленные в программе саммита. Лорд Крестмонт не скрывал своего недовольства из-за присутствия моей персоны в составе делегации, однако узнав, что нас сопровождает бывшая принцесса Аннетт, смягчился.
Наша заграничная поездка, очевидно, предусматривала обсуждение брачного контракта Аннетт. Скорбные взгляды, которыми обменивались Аннетт и Виола, яснее ясного говорили, что для них это вовсе не секрет.
Неожиданно на меня навалилась невообразимая усталость: сказались и изнурительная, доведенная до конца работа, и празднование нашей победы, и страх оплошать на международном саммите в роли официального представителя. Сказав, что хочу побыть в одиночестве, я извинилась и направилась к тихим аллеям, обнесенным живой изгородью, подальше от гама и шума праздничного пира. Вечерело, общественные сады закрылись, и я, погрузившись в молчаливый покой закатного часа, вздохнула наконец полной грудью.
– А неплохо у тебя получилось.
Я подпрыгнула, споткнувшись о вывороченный из дорожки камень. Крепкая рука подхватила меня. Я вывернулась, вцепилась в чужую ладонь и увидела перед собой смеющееся лицо Нико.
– Черти тебя забери, Нико! Ты что, в списке приглашенных?
– Ну и язва же ты! Я просто… любуюсь окрестностями.
– Ты перелез через забор?
– Полагаю, что даже такой величайший почитатель общественных садов, как наследный принц, не знает про затвор, ворота шлюза. – Нико ухмыльнулся. – Там внизу, где вода из фонтанов вытекает в реку. Грязновато, конечно, но…
– Тупоголовый дурак! Зачем ты сюда приперся? Если тебя схватят, я ничем не смогу тебе помочь.
– Как зачем? Чтобы внести необходимый классовый элемент и немного разбавить твой список гостей, а то он какой-то социально однобокий.
– Это не моя вечеринка.
– Фигурально. – Он поддел носком ботинка вывороченный камень. – Я хотел взглянуть на своих союзников.
– Союзников?
– Будь осторожна, Софи. Ваш Билль прошел. Но за каждое положение в новом законе вам придется драться: без боя дворяне не сдадутся. Вот я и решил – пойду посмотрю, кто тут на моей стороне. А еще я надеялся отыскать здесь кого-нибудь, чтобы вручить это.
Он всунул мне в руку письмо. Я потянулась к карману, чтобы положить его туда, но он меня остановил.
– Письмо не от меня. Оно перехвачено. Прочти.
– Перехвачено?
Я развернула послание, взглянула на сломанную печать и тотчас же узнала оттиск гербовой печати Поммерли.
– Мы, знаешь ли, не только памфлеты распространяем.
Только я собралась отчитать его за пренебрежение тайной личной переписки и законами, не дозволяющими красть чужие письма, как строки этой короткой, но предельно четкой депеши обожгли мне глаза: «Дождитесь отъезда принца, не допустите выборов. Введите новые налоги, прежде чем соберется Совет. Стяните преданные войска в провинциальные гарнизоны ».
– Понимаешь, что это значит?
– Да, измену.
– Кому адресовано послание?
– Понятия не имею, – пожал плечами Нико. – Адрес на конверте зашифрован. Потому-то я сразу смекнул, что в нем что-то важное.
– Разумеется, Поммерли – круглый идиот, – я часто задышала. – Разумеется… Разумеется, этого просто не может быть.
– Угу. Возможно, он всего лишь расстроен и выпускает пар таким вот бредовым способом. – Нико тряхнул головой. – Правда, я бы на это особо не рассчитывал.
Прежде чем я успела спросить его, откуда он взял депешу и что собирается делать, в глубине парка послышались голоса, на тропинку упали тени, и Нико, нырнув в прореху живой изгороди, бросил меня в аллее одну с зажатым в руках мерзким и вероломным посланием.

18

По окончании голосования, когда подготовка к реформам шла полным ходом, Теодор, несмотря на груду неотложных дел по переустройству государственных структур, спешно занялся поездкой на саммит. Проведение выборов он, не находя себе места от тревоги и волнения, словно мать, впервые отдающая новорожденного в чужие руки, перепоручил Совету дворян. Принимая во внимание, что письмо, полученное от находящегося в бегах преступника, – единственная улика против Поммерли, он спрятал его в кабинете и показал лишь Эмброзу, дабы тот пояснил, какие юридические последствия проистекают из подобных депеш.
Теодора я почти не видела: долгие летние дни он коротал над книгами, изучая уже отжившие свой век и еще действующие торговые договоры и пролегающие по морю судоходные пути, так как торговля и рыболовство стояли во главе угла нынешних переговоров. Объединенные Экваториальные Штаты, островное государство, обвиняли Западный Сераф и особенно Галатию в том, что в погоне за наживой они неправомерно облагают налогами торговые пути и порты. Восточный Сераф, не обладая собственными обширными водными путями, по которым безостановочно движутся торговые суда, стремился умерить аппетиты Галатии и Западного Серафа. Квайсет, на приполярные воды которого никто не претендовал, по всем прогнозам, собирался занять выжидательную позицию. От меня не ускользнуло, что Пеллию, а вместе с ней и Фен, островные государства, которые, несомненно, затрагивали соглашения по морской торговле, вообще не пригласили на саммит, сочтя их мнение по данному вопросу малозначащим.
Накануне отъезда мы с Теодором поужинали вдвоем. Ужин в саду прошел быстро и не особо весело – из-за жары есть почти не хотелось. Сумка Теодора трещала по швам от документов, писем и заботливо свернутых карт. Он вытащил одно письмо и вздохнул.
– От леди Крестмонт. Она сообщает, что из-за приступа подагры бедный старый лорд Крестмонт не сможет поехать с нами.
– Очень жаль. – Я мельком взглянула на буквы, выведенные дрожащим старческим почерком. – Надеюсь, он скоро поправится.
Теодор хрюкнул, и меня передернуло от возмущения – нельзя же быть таким бессердечным.
– Да ладно, не настолько уж я зачерствел, чтобы радоваться его подагре, – усмехнулся Теодор. – Но когда я виделся с ним два дня тому назад, он был здоров как бык. Сам собой напрашивается вопрос – а не хочет ли он уклониться от нашего путешествия? В Совете он и Поммерли – верные союзники.
Даже в этот жаркий до изнеможения летний вечер, клонившийся к закату, у меня мороз пробежал по коже.
– Ты думаешь, он остается, чтобы сеять раздор вместе с Поммерли? Или чтобы поменьше общаться с тобой?
– Может, из-за того или другого, а может, по совсем иным причинам. Ах, да какая разница! С нами будут адмирал, и леди Мерхевен, и Аннетт… С такой теплой компанией нам больше никто и не нужен, честно говоря.
– Но если они с Поммерли все-таки что-то затевают, или если другие дворяне…
– Пусть затевают что угодно: закон принят.
Я мусолила в руке корку хлеба. Закон, может, и принят, но те дворяне, которым он не по нраву, сделают все, чтобы осложнить его введение в законную силу. Я открыла было рот, желая спросить Теодора, действительно ли ему необходимо покинуть страну и не позволят ли ему остаться и еще немного присмотреть за новоявленным законом, но промолчала. Ответ был очевиден. Я впилась зубами в хлебную корку: жесткая, как сухарь, она мгновенно раскрошилась.
Пока Теодор набирался знаний по международной торговле, я шила летние платья и – непосильный труд – навсегда закрывала двери своего ателье. В подобной развязке – повесить табличку с жирной надписью «Закрыто», вынести вон ткани, разложенные на полках в глубине мастерской, – было нечто символическое, но подобной развязке я противилась всеми силами, все еще надеясь передать магазин Алисе.
На полках до сих пор светилась созданная музыкой Теодора чара на удачу, которой я оплела волокна дерева. Шелка, хлопок, шерсть, аккуратно разложенные по типам ткани и цвету, ждали, когда их погрузят на телегу и отвезут к дому Теодора – он согласился приютить их на время нашего отъезда. Я погладила изящный, ни с чем не сравнимый желтый шелк – когда-то я надеялась, что именно его какая-нибудь жгучая брюнетка выберет для своего бального платья. Я подхватила на руки рулон превосходной голубой шерсти, изготовленной в Фене, – когда-то я представляла, как пошью из нее дорожное платье для какой-нибудь девицы, кровь с молоком.
– Вы уже закончили? – послышался робкий голосок Эмми.
– Да… О нет, не входи. Здесь невероятная грязища.
Мой фартук был весь в саже. Я надела самое старое, самое простое платье из камвольной ткани и жалела только об одном, что для царящего тут беспорядка у меня не нашлось еще более старого и более постылого одеяния.
– Сегодня утром я получила пакет из банка, – запинаясь, произнесла Эмми. – В нем… в нем оказалось слишком много денег.
– Ничего подобного, – улыбнулась я. – Просто выходное пособие. Просто…
Просто это – обязательная по закону выплата, хотела заверить ее я, но мы обе знали, что это не так. Деньги мне дал Теодор. «Это меньшее, что я могу для тебя сделать», – сказал он, вручая мне сумму, достаточную, чтобы заплатить каждой моей помощнице годовую зарплату.
– Поблагодарите его за меня, – попросила Эмми, озираясь вокруг. – Как получилось, что ткани не пострадали? Судя по всему, здесь ничего не могло уцелеть.
– Удача, – честно ответила я.
– Даже для удачного бизнеса это – настоящая удача, – тряхнула головой Эмми и повернулась к выходу. – А вот и она!
В проеме двери показалась Алиса, и они с Эмми застряли на пороге.
– А ну выметайтесь-ка отсюда, обе, – скомандовала я.
– Я хотела поблагодарить вас… – начала Алиса.
– Выходное пособие не стоит благодарности.
– Не только за него. Вы дали мне прекрасную работу и чудесные возможности. За это стоит быть благодарной.
У меня перехватило горло – я ведь хотела дать ей намного, намного больше. Я подвела не одну лишь Алису, я подвела Эмми и Хеду и всех тех женщин, которых Алиса могла бы когда-нибудь нанять. Меня душили слезы.
– Алиса? – дернула ее за рукав Эмми.
– А, да. Я принесла имбирный пирог.
И она вытащила из корзинки комковатую слипшуюся массу.
– Один из тех кулинарных помоев, которыми снабжает тебя двоюродная сестра? – расхохоталась я.
– Разумеется, – откликнулась Алиса.
– Хеда не пожелала прийти, – добавила Эмми, – но она просила передать слова благодарности.
Я могла вообразить тысячу причин, по которым Хеда пренебрегла нашей стихийной прощальной встречей: например, что она только-только пришла в ателье и не успела к нему толком привязаться. Мысль, что Хеду отвратила от встречи «ведьма-политиканка», я гнала от себя прочь.
Мы присели на краешек тротуара, разломали пирог и молчали, пока грузчики складывали рулоны ткани на телегу.
– Погодите!
Я вздрогнула – в белом платье-сорочке, сверкающем, словно путеводная звезда, к нам спешила Виола.
– Ткани… подождите…
Она торопливо семенила, придерживая рукой шелковую, готовую слететь с ее головы куполообразную шляпку.
Алиса глядела на нее с непроницаемым выражением лица, Эмми же разинула от изумления рот. Знатные персоны иногда прогуливались по рабочим кварталам Галатии, но бегать по булыжной мостовой – такого они себе не позволяли.
– Вио… Леди Сноумонт, – поправилась я, оглянувшись на своих помощниц.
– Софи, не хотела говорить заранее, пока еще ничего не было решено. – Опершись рукой о рулоны, она жадно глотала воздух. – Теодор рассказал мне про ваши надежды на ателье, на Алису, про пожар, спутавший вам все карты. Я попросила лорда Черривейла, то есть Лорда Монет, вернуть мне давний должок, и если вы не передумали и желаете передать свое дело Алисе, то он подпишет новую лицензию.
– Вы очень добры, но мне негде расположиться…
– Ах, само собой негде, но я все уладила. Аренда уплачена за магазин на Хай-стрит. Он поменьше вашего, но…
– Хай-стрит? – обомлела Алиса. – Ведь это же…
Она захлопнула рот.
– Я позаботилась, чтобы арендная плата была не выше прежней. – Виола нахмурилась. – Я что-то сделала не так? Хай-стрит…
– Нет, нет, все так… Все превосходно. Хай-стрит – прекрасное место, лучше, чем здесь, о таком я могла только мечтать, – у меня стеснило в груди, я была ошеломлена. – Не знаю, как вас и благодарить. Я не смею принять такой дар, но…
– Если бы вы всю себя не отдавали реформам, ничего бы этого не случилось. А если ваш бизнес слегка не подтолкнуть, то благами этих реформ вы так и не воспользуетесь. – Виола взмахнула рукой. – Черривейл мне крупно задолжал. Я свела его сына, это прыщавое недоразумение, с единственной в мире женщиной, разделившей его страсть к орнитологии. Иначе семейство Черривейлов никогда бы в жизни не выпихнуло своего птенца из гнезда.
– Что ж… Спасибо вам.
Слова словами, но я летела вниз, в глубокую долговую пропасть, вырытую мне Виолой – мне нечем было с ней расплатиться.
– У меня ничего нет, – сказала я. – Я не смогу отблагодарить вас за вашу щедрость.
– Вы сможете помочь Аннетт, – прошептала она и неожиданно крепко схватила меня за руку. – В Западном Серафе, на саммите.
– Боюсь, это она будет мне помогать, – усмехнулась я. – Она знает, как себя вести среди всех этих вельмож.
Виола склонилась ко мне, глаза ее зловеще сверкнули.
– Они ждут, что она вернется домой с наметками брачного договора. Возможно, еще не с нотариально заверенным брачным договором, но с документом, сулящим исполнение их желания породниться с могущественными союзниками и жалкую участь для самой Аннетт. Ее матушка понимает: акции дочери падают – она уже не принцесса и не становится моложе, и стремится застолбить для Аннетт теплое местечко, урвать свой кусок пирога. Крестмонт и Мерхевен, оба знают, что Аннетт еще можно бросить на чашу весов за столом переговоров. И даже Теодор… – Она шумно выдохнула, ноздри ее затрепетали. – Он отмахнется от традиций и возложенных на него ожиданий, чтобы жениться на вас, и, не спорю, это политически выгодный брак, который внушит народную любовь к Теодору. Но он и пальцем не шевельнет, когда речь зайдет о выгодном браке, укрепляющем международное сотрудничество. Он не защитит Аннетт.
– Но как… Виола, я понятия не имею, что мне делать на этом саммите! Как я могу кому-нибудь помочь?
– Вам не о чем беспокоиться, Аннетт все возьмет на себя. Но если она обратится к вам, молю – сделайте, как она попросит.
Я медленно кивнула, хотя и понимала, что без подводных камней в этом деле не обойдется. Виола потратила деньги, возможно, оказала политическое давление, чтобы сделать одолжение человеку, в благосклонности которого не нуждалась. О чем бы ни попросила меня Аннетт, у меня останется свобода выбора. Но и в любом случае, даже не будучи должницей Виолы, я помогла бы ей: в конце концов эта любезность – слишком незначительная плата за новый волшебный магазин на Хай-стрит и обеспеченное будущее для Алисы, Эмми и Хеды. Я отломила кусок от своего пирога и протянула его Виоле. Отпустив мою руку, она приняла его. На телегу погрузили последний рулон ткани.

19

Облокотившись о фальшборт, мы с Аннетт стояли на палубе «Кречета», взявшего курс в открытое море, в направлении Западного Серафа, и смотрели, как исчезает вдали порт Галатии. Судно было небольшое: заморские сановники или галатинские вельможи даже не взглянули бы на него, однако адмирал Мерхевен лично выбрал его, восхваляя за «благородный корпус» и «стоячий такелаж». Что он имел в виду, осталось для меня загадкой. А вот скорость корабля, которую адмирал также превозносил, сразу дала о себе знать. Время поджимало: чтобы в срок добраться до Изилди, столицы Западного Серафа, нам только и оставалось, что надеяться на хваленые достоинства «Кречета», способного, по словам Мерхевена, «даже воды Срединного моря разрезать, как нож масло». Баллантайн, брат Теодора, а точнее лейтенант Вестланд, стоически сносил яркие метафоры Мерхевена, и я знала, что Теодор полностью полагается на своего брата, отдавая должное его пусть и молчаливому присутствию.
– Похоже, на корабле вы как дома, – сказала я Аннетт.
– Я избороздила моря вдоль и поперек, когда сопровождала отца. Но я всегда любила море. Взошел на корабль и – плыви куда угодно. – Она проказливо улыбнулась. – Думаю, если б я родилась мальчиком, то поступила бы в Королевский флот.
– Если бы вы родились мальчиком, то стали бы наследником престола, – откликнулась я и тотчас сморщилась, как от боли: Аннетт стала бы не наследником, а королем, а я своими необдуманными словами напомнила ей о погибшем отце, разбередив еще свежую, незажившую рану.
Добросердечная Аннетт притворилась, что ничего не слышала.
– Да будь я старшим сыном, первым наследником на трон, и то к моему желанию служить во флоте прислушались бы. А для девочек это – непозволительная роскошь. – Она взглянула вверх, на распущенные паруса. – Если они чуть-чуть развернут наш корабль и паруса поймают ветер, мы пойдем быстрее.
– Да вы прирожденный моряк, как я погляжу! – расхохоталась я.
– Бывало, я как привязанная ходила за матросами и наблюдала за их работой. Но все кончилось, когда меня застукала мама. Против наблюдений она не возражала, но от моряков я подхватывала до того соленые словечки, что мои гувернантки падали в обморок. – Она засмеялась, оглянулась и задумчиво пробормотала: – Город с моря такой красивый.
– Никогда раньше его с моря не видела, – сказала я. – Изнутри он напоминает ералаш. А отсюда он словно на холсте художника: все дома упорядочены и тщательно выписаны, слой за слоем.
– А Площадь фонтанов напоминает лабиринт. Иной раз взгляд издалека добавляет живописности там, где никакой живописности нет и в помине.
– И он такой чистый-чистый, – подхватила я. – Ни тебе конских куч с навозом, ни мрачных переулков. Даже скучные грубые камни кажутся отсюда дымчато-серыми в лучах палящего солнца.
– Должна признаться, я и в городе не особо часто видела навоз, – улыбнулась Аннетт.
– Я вмешиваюсь в беседу государственной важности? – прислонился к фальшборту внезапно возникший рядом Теодор.
– Да, чрезвычайной важности и совершенной секретности, – хихикнула Аннетт. – Мы слишком заняты, нам не до тебя.
– Даже не отвлечетесь, чтобы послушать мой краткий обзор программы мероприятий и маршрутов следования?
– Ни за что, – застонала Аннетт. – Неужели нельзя просто наслаждаться пейзажем и забыть на минуту, что целых две недели нам предстоит источать строго отмеренные улыбки и раздавать вымученные комплименты?
– Сегодня ты еще можешь просто наслаждаться плаванием, но завтра мы причалим в Хейвенспорт, где заберем жену адмирала Мерхевена, а также займемся рукомаханием и рукотрясением.
– А что это значит? – удивилась я. – Рукомахание и рукотрясение?
Я знала: во время нашего путешествия мы будем ненадолго, совсем на чуть-чуть, заходить в порты Галатии, убеждая наш народ, что даже по дороге в Сераф мы думаем о нем неустанно. А вот что предполагалось делать мне во время этих остановок, не знала.
– Для вас с Аннетт – именно то, что я и сказал. Так и вижу: в порту нас приветствует толпа зевак, желающих хотя бы мельком взглянуть на царственных особ. Я, понятное дело, их разочарую, но вы, две леди, сойдете с трапа, прошествуете к карете и пару раз улыбнетесь кому-нибудь из толпы.
– Парад шутов и акробатов. Превосходно, – Аннетт осклабилась в лицемерной улыбке.
Теодор кисло ухмыльнулся и не стал ей возражать.
– Карета доставит нас к дому Мерхевена, где у меня назначена краткая встреча с местными шишками. Кстати сказать, лорд Хейвенспорта – из семейства Поммерли. Так что встреча вряд ли будет плодотворной, так, пустая формальность.
– А мы будем попивать чай с их женами? – уточнила Аннетт, великолепно разбиравшаяся в придворных протоколах.
– Да. Прости, неужели сие для тебя непосильное бремя? Или ты условилась встретиться со своей парикмахершей?
– Я перенесу встречу, – в притворном отчаянии вздохнула Аннетт, будто тесные каюты малыша «Кречета» могли вместить в себя свиту из парикмахерш и маникюрш. – Затем возвращаемся на корабль и в полдень отплываем?
– Хорошая мысль. – Теодор дернул плечами. – Но если они пригласят нас на ланч, предлагаю не отказываться – о рагу из морепродуктов, что готовят в Хейвенспорте, ходят легенды.
– Хм, ланч… Я сегодня не завтракала, пойду поклянчу чего-нибудь.
Аннетт направилась в каюту, а в меня вселилась уверенность, что «клянчить» предстоит нашему стюарду.
– Пока все сносно, верно я понимаю? – Теодор придвинулся ко мне поближе.
– Ну, думаю, рукомахание стерплю. Улыбание, пожалуй, тоже, – скорчила я потешную гримасу.
– Ты уж постарайся, – затрясся Теодор от смеха.
Галатия осталась позади: скрылась из глаз южная оконечность города с величественными крепостными стенами, зато показалась северная – с отвесными скалами и раскинувшимися высоко над ними густыми лесами.
– Не верится, что Галатия в большинстве своем – непроходимые девственные леса, – сказал Теодор, указывая на вершины скал. – Живя в городе, быстро забываешь, что город – это далеко не вся Галатия… Надо не забыть об этом, сделать зарубку на будущее. – Он не отводил глаз от лесной чащи. – Вельможи юга, где развито земледелие, выражают некоторое недовольство.
– Они не хотят перемен, – криво улыбнулась я.
– Естественно, не хотят. Большинство провинциальных дворян голосовали против реформ.
– Правила едины для всех. – Я насмешливо повела плечами.
– И тебя не волнует, как они ответят? – воскликнул Теодор.
– Конечно, волнует. Уверена, нам придется нелегко, если они откажутся помочь и станут чинить нам препятствия. Но их игра проиграна. Пусть и с небольшим перевесом, но Билль прошел, и теперь он – закон. А закон есть закон, как ты неустанно повторяешь.
– Верно. В любом случае, пока мы будем заходить из порта в порт, южане займутся чисткой перышек. Мне кажется, сейчас они как ощипанные цыплята.
Я сморщила нос, только представив эту картину: дворяне, словно стая попугаев-переростков, бестолково мечутся – только перья летят.
– Оказывается, – произнесла я, – мне нравится плавать по морю. Жаль только, что все удовольствие от путешествия портят государственные дела.
– Ну, мы потом с тобой как-нибудь поплаваем забавы ради, – пообещал Теодор и равнодушно улыбнулся. Его улыбка красноречивее всяких слов подсказала мне, что это «забавы ради» вряд ли случится – если случится вообще – в ближайшее время. – Кстати, о государственных делах – я прихватил для тебя несколько книжек. Оставил их в нашей каюте. В книгах даны описания других стран, представители которых съедутся на саммит: тебе следует знать об их традициях, одежде и прочих культурных особенностях.
Я сдержанно улыбнулась: каким бы обременительным ни казалось подобное чтение, оно входит в обязанности тех, кто сопровождает принцев.
– Значит, у меня меньше недели, чтобы вызубрить обычаи Восточного и Западного Серафа, Квайсета и Объединенных Экваториальных Штатов, а также уяснить их культурные различия?
– Ну, зато про Пеллию и Фен ничего учить не надо.
– Да уж, они столь ничтожны, что их даже не потрудились пригласить. Или ты намекаешь, мне дозволяется уязвлять их?
– Уязвишь их как-нибудь в другой раз. Уверен, вскоре мы отправимся в Пеллию с дипломатическим визитом. Но не сейчас.
– Чудненько, – бодро усмехнулась я.
– Особое внимание удели портам и торговым путям, – наставлял меня Теодор. – Основной вопрос, из-за которого на саммите будут ломаться копья, – это Соглашение об Открытом море, предложенное Восточным Серафом. Разумеется, ты не будешь принимать участия в официальных дебатах, но эту проблему могут обсуждать и на светских раутах.
– Как по мне, так море вполне открыто. – Я окинула взором безбрежный простор.
– Видимость обманчива. На данный момент любая страна может заявить о своих правах на прибрежные воды и ввести особые правила пользования общими водными ресурсами: запретить судоходство, обложить налогом торговые суда, закрыть проход военным судам, даже если они совершают маневры в пятидесяти милях от суши. В этой связи Восточный Сераф чувствует себя несколько обделенным по сравнению с тем же Западным Серафом, так как располагается вдали от торговых путей и не может наложить лапу на мореходство.
– И по сравнению с нами, – добавила я. – Мы облагаем налогами иностранные торговые суда, заходящие в наши порты, так?
– Да. Умница. Соглашение об Открытом море положит конец любым притязаниям на морские воды. Ни одна страна, вне зависимости от того, как близко она расположена к морю, не сможет вводить никаких ограничений и никаких пошлин.
– В выигрыше окажется только Восточный Сераф. Такое предложение легко провалить, разве нет?
– Объединенные Экваториальные Штаты также не останутся внакладе. Они извлекают выгоду от налогов и портовых сборов, однако ведут столь обширную торговлю, что, платя дань в портах Галатии и Западного Серафа, теряют больше, чем выигрывают. И не стоит забывать о Квайсете, не успевшем ничего прибрать к рукам.
– Как интересно, – из вежливости улыбнулась я.
– Ну а потом, – Теодор хлопнул меня по плечу, словно офицер, отправляющий новобранца чистить нужник, – я тебя проэкзаменую.

20

Восточный ветер за ночь нагнал облака. И хотя передышка от изнурительной жары пришлась мне весьма кстати, Хейвенспорт, встретив нас низким серым небом, выглядел не особо приветливым. «Кречет» легко скользнул в гавань, и я приготовилась расточать ликующей толпе фальшивые улыбки.
Однако поджидавшие нас в порту люди – не единая колышущаяся масса, но отдельные группки по десять-двенадцать человек – хранили молчание. Там и сям среди коричневых и серо-синих пятен мелькали алые вспышки – красные колпаки, ленты, кокарды, платки. Толпа шарахнулась прочь от «Кречета», и я, подражая ей, отпрянула подальше от фальшборта. Единственное, что казалось нормальным во всей этой торжественной встрече, – оцепление солдат, окаймивших пристань по периметру. Разумеется, военно-морской гарнизон адмирала Мерхевена всегда встречал корабли высокопоставленных особ, однако сегодня, когда в порту с каменными лицами застыли жители города, присутствие войск казалось не простой формальностью, а жизненной необходимостью.
– Мне кажется, такого  ты не ожидал, – заметила я Теодору. Он внимательно оглядывал сверху кучки народа, толпящиеся на булыжной площади рядом с портом.
– Возможно, нам придется изменить планы, – ответил он, беспокойно озирая хранящее молчание сборище. – Очевидно, я немного просчитался.
Он быстрым шагом направился в капитанскую рубку к адмиралу Мерхевену, затем вернулся ко мне.
– Найди Аннетт. Скажи ей… Просто скажи ей, что надо подождать. И пусть оденется приличнее – никакой вульгарщины.
Я перехватила Аннетт прежде, чем она вышла из каюты в скромном сизом, как голубиное крыло, дорожном костюме из камвольной ткани. Никакой вульгарщины: даже в треуголке, дерзко сидящей на ее черных блестящих волосах, не было ничего непристойного.
– Теодор просил пока не выходить, – сказала я.
– Чего вдруг?
Из распахнутой двери каюты открывался вид на берег, и я просто махнула рукой в его сторону.
– Что ж… – Аннетт так крепко сжала губы, что они побелели под тонким слоем кармина. – Такое ощущение, что им всем клизму поставили, не находите?
Я слабо улыбнулась: мы обе понимали, что ничего веселого в этом нет.
Внезапно грохот, подобный грому, сотряс булыжную мостовую, и я отскочила назад, прямо на Аннетт. Полыхнул и сразу же потух огонь, потянулся шлейф густого дыма. Когда морской бриз развеял черный смрад, я увидела и причину взрыва – две разбитые в щепы бочки валялись на опаленных камнях брусчатки. Порох. Сдавленный всхлип Аннетт потонул в воплях и разрозненных криках, донесшихся из доков. Такого поворота событий никто из стоящих на берегу не предвидел.
Солдаты, стремительные, как ртуть, сомкнули строй и, оставив нескольких товарищей защищать доки, двинулись в центр площади. И тут я заметила то, что до сих пор ускользало от моих глаз: на толстой веревке, перекинутой через ветку дерева, болтались две фигурки – наспех состряпанные тряпичные куклы, два чучела, повешенные за шеи.
У меня стеснило в груди, в душу заполз удушающий страх.
– Это – Теодор? – глухо и напряженно спросила я.
– Не знаю, – ответила Аннетт, замерев рядом со мной, словно статуя. – Отсюда не разглядеть… Но королевских регалий не видно.
– Но кого-то же они изображают, – возразила я. – Кого-то двоих. Короля и первого наследника трона?
– На таком расстоянии остается только гадать. – Аннетт взяла мою дрожащую руку и чуть-чуть, словно бы бессознательно, попятилась. – Но все возможно.
На носу корабля, приникнув к окуляру подзорной трубы, возник лейтенант Вестланд.
– Вот кто нам скажет! – воскликнула я.
– Возможно, – согласилась Аннетт. – В любом случае вряд ли мы сойдем сегодня на берег.
Я прислонилась к стене: чучела, словно безобидные игрушки, а не грозное предостережение, безмятежно покачивались на ветру. Похоже, никто на них не притязал, никто не спешил к ним, как никто не спешил к причалу или навстречу солдатам.
А затем первая бутылка упала в воду.
– Вниз! – закричал Баллантайн, когда бутылки, брошенные стоявшими на берегу мужчинами и женщинами, дождем посыпались в море.
Аннетт схватила меня за руку и поволокла в каюту, но я вытянула шею посмотреть, что произойдет дальше. Но дальше не произошло ничего – бутылки просто закачались на волнах. Горлышки их были заткнуты какой-то белой тканью, похожей, насколько я могла судить, на дерюгу.
Аннетт втащила меня в каюту и захлопнула дверь.
– Посмотрим, что решит Теодор, – сказала она как бы про себя. – Здесь мы в безопасности. Чтобы добраться до корабля, придется спустить лодки, а мы покинем порт раньше, чем они успеют это сделать.
– Вот уж чего я не ожидала… Я думала, все позади, – сказала я, дрожа мелкой дрожью. – Борьба – позади, распри – позади… Я думала… я думала… реформы…
Еще немного, и я бы зарыдала – воспоминания о протестах Красных колпаков, вспыхнувших полгода назад, всплыли в моей памяти, и меня обуял страх. Тогда чуть не убили моего брата. Тогда, в ночь мятежа, скрестились в битве вилы и ружья, а лестницы дворца обагрились кровью.
– Этого не может быть, – прошептала я.
– Возможно, все не так страшно, – успокаивала меня Аннетт, но в безжизненном голосе ее звучало сомнение.
Мы замолчали. Минуты проходили за минутами, и я начала задыхаться в тесноте каюты.
Настойчивый стук в дверь заставил нас обеих подпрыгнуть на месте, но, как мы и предвидели, за дверью оказался Теодор.
– Те чучела, – Теодор пригладил растрепанные волосы, – это городской глава Поммерли и Мерхевен.
– Не ты? – выпалила я прежде, чем успела сообразить, что говорю.
– Разочарована? – Теодор натянуто усмехнулся. – Нет, не я. На самом деле эти люди рады меня видеть. И тебя. И, вероятно, Аннетт. Не обижайся, но их, похоже, не особо волнуют господа сановники и особы королевской крови.
– Так что же они хотят?
– Полагаю, люди там, на берегу, недовольны местными властями и пытаются нам об этом сказать. – Теодор вытащил из кармана несколько матерчатых лоскутов и протянул мне. – Это было в бутылках.
– Не взрывчатка? – На губах Аннетт появилась несмелая улыбка. – Мой кузен лейтенант, похоже, решил, что это – плавучие бомбы.
– Это похлеще взрывчатки, – пробормотала я и принялась читать, передавая, по мере прочитанного, лоскуты Аннетт. – «Предатели народа, предатели короны. Еще одни налоги вместо выборов – и кто-то лишится головы».
Оставшиеся клочки материи я быстро пробежала глазами.
– Они отказались проводить выборы?
– Похоже на то, – кивнул Теодор. – Мерхевен заявил, что возникли некоторые сложности в проведении реформ в Хейвенспорте, однако эти послания свидетельствуют о нарочитом затягивании процесса или же о том, что именно так это воспринимается населением.
– А как ты это воспринимаешь? – поинтересовалась Аннетт, аккуратно, насколько это было возможно, разглаживая кусочки ткани.
– Не знаю. Я никогда не считал Мерхевена обструкционистом. С другой стороны, последнюю пару месяцев он провел в Галатии. Вполне вероятно, он виновен лишь в том, что является одним из самых могущественных лордов Хейвенспорта.
Аннетт задумалась, затем снова окинула взглядом берег.
– А как насчет лорда города?
– Согласно «Биллю о реформе», он должен был войти в состав правительства после того, как будет избран выборный комитет. Этого не случилось. И люди, видимо, решили, что лучший способ поставить меня об этом в известность – устроить наглядную демонстрацию.
– Бог мой, почему бы в следующий раз им не написать письмо? – спросила Аннетт.
– Мятеж многому их научил, – тихо произнесла я. Аннетт и Теодор выжидательно уставились на меня. – Сами по себе слова их тогда не удовлетворили и, насколько понимаю, не удовлетворяют и сейчас. Поэтому им и потребовалось применить силу.
– Это не сулит ничего хорошего. – Лицо Теодора застыло.
– Знаю.
– Полагаю, мы останемся на корабле? – уточнила Аннетт.
– С одной стороны, – протянул Теодор, – да, угроза нашей безопасности существует, и нам следует отменить все мероприятия на берегу. С другой стороны, люди настроены к нам доброжелательно. Ну и солдаты, само собой, всегда готовы услужить нашим королевским персонам. – Теодор ухмыльнулся. – Думаю, если мы сойдем на берег, то не прогадаем: мы завоюем доверие людей… В конечном счете мне просто необходимо встретиться с Поммерли. Нельзя упускать шанс подтолкнуть реформы и ускорить их реализацию. Нет ничего хуже, чем топтаться на месте: таким образом мы демонстрируем некомпетентность и бездарность как местных лордов, так и королевской власти.
– Если пойдешь ты, пойду и я. – Я гордо вздернула подбородок. – Но я не собираюсь гонять чаи с расфуфыренными леди. Почему эти послания написаны на лоскутах?
– Эти лоскуты – отрезы старой парусины. Кораблестроение и рыболовство здесь – основные ремесла. Я думаю, люди дают нам понять, что они – простые рабочие.
– Тогда я хочу увидеться с рыбаками. Или корабельными плотниками. Я хочу показать, что мы прислушиваемся к их словам.
Теодор колебался: прежде чем отправить меня, женщину, одну, на встречу с представителями рабочего класса Хейвенспорта, ему необходимо было взвесить все «за» и «против».
– Мерхевен что-нибудь придумает. И ты будешь под охраной – это не обсуждается.
– Конечно, – согласилась я. – Аннетт, не хочешь немного прогуляться по берегу?
– Почему бы и нет? – откликнулась, глубоко вздохнув, Аннетт.

21

Доки Хейвенспорта казались не такими огромными, как в нашем городе, в Галатии, и были рассчитаны в основном на рыболовецкие суда. В то время как Галатия всячески поощряла внутреннюю и внешнюю торговлю, в доках Хейвенспорта, похоже, интересовались только сетями, полными рыбы. Окруженные солдатами, мы с Аннетт подошли к причалу. Там сгружали пойманную рыбу и там же располагались приземистые домишки-цеха, где эту рыбу сортировали и солили. Аннетт сморщила нос и незаметно вытащила из кармана надушенный платочек, я же полной грудью вдохнула воздух, пропитанный запахами честного труда.
– В Галатию и зарубежные страны мы преимущественно доставляем засоленную рыбу, – вещал дородный владелец рыбацкого цеха, судорожно потирая вспотевшие руки.
Вынужденный сопровождать двух леди из королевской делегации, он на удивление великолепно справлялся с этой задачей, поставленной перед ним в самую последнюю минуту, его даже не смущали солдаты, которые не давали и шагу ступить без того, чтобы не обшарить каждый встреченный нами угол и закоулок.
– В основном это «белая» рыба – морская рыба с мясом белого цвета – и серебристая треска. Такая рыба хорошо просаливается.
Хозяин цехов замолчал и оценивающе покосился на нас. Я, хотя меня мало заботило все, что он нам рассказывал, ободряюще улыбнулась.
Внезапно в полутьме цеха я заметила проблеск чего-то красного, радующего глаз. Яркий всполох – красный колпак, такой родной и такой знакомый – не ускользнул и от внимания хозяина цеха, он подобрался, словно гончая.
– Эй! А ну снимай! – заорал он и с какой-то воздушной легкостью подскочил к одному из работников.
Виновника происшествия тотчас же загородили его товарищи, тоже нацепившие красные колпаки.
– Вы же знаете, – запыхтел хозяин, – я запрещаю носить подобное на работе.
– Но почему? – спросила я, приближаясь к ним сзади. И хозяин, и работники немного смутились.
– Потому что… – замямлил хозяин, и яркий румянец разлился по его лицу. Он не знал, дозволено ли вступать в спор со спутницей принца, даже если она всего-навсего обыкновенная белошвейка.
Брови мои поползли вверх: к моему несказанному удовольствию разговор свернул на интересующую меня тему, и я с любопытством ожидала ответа хозяина, потому как понятия не имела, чью же сторону мне тут принять.
– Потому что они тлетворны, – наконец решился хозяин.
– Тлетворны… – повторила я. – Треска как следует не просолится, если ее будут солить рабочие в красном?
Мужчины с трудом сдерживали улыбки, но свирепый взгляд нанимателя в зародыше подавил в них всякую мысль о веселье.
– Нет, не… нет. – Хозяин цеха побагровел аж до лысой макушки. – Рабочие должны работать, а не устраивать дебаты о короне и чесать языки друг с другом.
– Галатия всегда ратовала за свободу слова и независимость печати, – задумчиво произнесла я. – Мне кажется, право носить подобные головные уборы – неотъемлемая часть проводимой ею политики.
– Все может быть, – ответил он со сдержанной вежливостью. – Однако же у вас нет своего дела, и вы не знаете, как вести бизнес.
– У меня оно было, – выпалила я, не в силах сдержаться.
Рабочие в красных колпаках с любопытством прислушивались к нашему разговору, гадая, чем все закончится.
– И сегодня – пусть и не в самое подходящее время – я хочу, чтобы вы перестали бояться подобного… проявления чувств.
Это же просто смешно – бояться каких-то красных колпаков после мятежа Средизимья, после Пьорда, после всего, что мне пришлось пережить.
– Докажите, что вас не так-то просто запугать, – посоветовала я хозяину, а затем обратилась к рабочим: – Почему вы до сих пор не расстаетесь с этими колпаками? В Галатии их носят в честь победы, но вы выглядите не очень-то радостными.
Стоявший посередине рабочий, тот самый, который первым надел колпак, подзуживаемый товарищами, нерешительно выступил вперед.
– Да нам тут пока праздновать особо нечего, – сказал он. – Вести о реформах прошли и у нас, но ничего не изменилось.
– Такие дела с кондачка не решаются, – тотчас же встрял хозяин цеха. – Неразумно…
– А что должно было измениться? – прервала его я. – Мы прочли ваши послания в бутылках.
– Тогда вы почти все знаете. Два дня спустя после того, как нам сообщили о реформах, лорд города обложил новым налогом торговцев рыбой и тех, кто торгует вразнос. Но если верить «Биллю о реформе», без одобрения выборного комитета не должно быть никаких новых налогов.
– Все верно, – подтвердила я.
– И дату выборов так и не назначили.
– Понятно.
– Мы знаем, что произошло в Средизимье – мы памфлеты как читали, так и продолжаем читать. Парни из Галатии правы: если реформ не последует, случится то, что они и предсказывают.
Я огляделась, впервые с тех пор, как заговорила с рабочими. Рыбацкий цех притих, все смотрели на нас. Напряженные фигуры солдат выражали недовольство подобным оборотом событий, но я чувствовала – от этих людей нам нечего ждать беды. Молчаливая толпа намного опаснее – это я знала не понаслышке, но рабочие, маячившие в полутьме цеха, не собирались угрожать нам с Аннетт. Они воспринимали нас как призрачную надежду, как доверенных лиц короля, к устам которых он склоняет свой слух.
Необходимо было как-то поддержать их, защитить их права, не вызвав при этом бурю в баке соленой воды.
– Ваши просьбы не останутся без внимания, – начала я, прекрасно понимая, как жалки мои слова. – Вы правы, реформы должны начаться безотлагательно.
Я отделалась общими словами, не желая вдаваться в юридические тонкости законных уложений, касающихся реформ: не будучи глубоко осведомленной в подобных вопросах, я не могла с уверенностью заявить, действительно ли новый налог и отсрочка выборов неправомерны или они всего-навсего чуть-чуть противоречат духу закона.
– Принц Вестланда так же, как и вы, удручен тем, что реформы откладываются.
Похоже, они приободрились, хотя червь сомнения продолжал разъедать их души. И не мне было их в том винить – я не обладала никакими полномочиями говорить с ними, я могла только надеяться, что Теодор в эту самую минуту обсуждает с главой города и городскими вельможами сроки проведения реформ.
– Как ваше имя? – спросила я у работника, выступившего трибуном от лица своих товарищей.
– Байрон Бордер. – Он залился краской от смущения. – Мисс… Мэм… Ваша светлость…
Побледнев так, что веснушки на его лице засияли, словно пятнышки-узоры на светлой ткани, он отвесил нам с Аннетт поклон.
– Я признательна вам за беседу, мистер Бордер, – я натянуто улыбнулась.
Бордер поколебался секунду и снова заговорил:
– Если позволите… Одни и те же вести приходят с разных концов южной Галатии… – Он запнулся, но товарищи подбодрили его. – Красные колпаки есть в каждом городе, каждой провинции. Мы обмениваемся письмами – по правде говоря, везде, и в городах, и в селах, найдется парочка парней, которые вполне умеют читать и писать.
– И?
Я и представить себе не могла, что люди в деревнях и селах не только организовывались, но и поддерживали связь друг с другом. Если они способны на такое, то каким станет их следующий шаг?
– Во всех рыбацких городках творится одно и то же. А в сельскохозяйственных районах и того хуже. Дворяне бойкотируют требования организовать выборы в региональные комитеты, а некоторые даже не платят работникам жалованья. – Бордер переступил с ноги на ногу – взваленная на него ноша оратора оказалась слишком тяжела для его могучих плеч. – Мы не хотим мутить воду, ваша светлость, но, если что, отплатим той же монетой.
– Я не «ваша светлость», – улыбнулась я, и он одарил меня робкой улыбкой.
Я кивнула, запоминая сказанное, но не зная, что им ответить, что пообещать, как обнадежить. Мы в столице и понятия ни о чем не имели: слишком медленно новости кочевали от бунтующего юга к северу, но я уже начала догадываться, что дела обстоят хуже некуда. Свора вельмож, предводительствующих в Галатии, конечно, сообщалась со своими приспешниками и соседями-дворянами, жившими неподалеку от их родовых гнезд, однако они не делились полученной информацией со сторонниками «Билля о реформе». Возможно, люди на улицах Галатии были намного более осведомленными, чем Теодор.
– Благодарю вас, – сказала я Бордеру. – Чрезвычайно познавательная встреча. Если вас будет что-то беспокоить, я…
Я замялась. Что мне ему предложить? Кто я такая в структуре власти? Официальная сопровождающая, возможно, будущая жена… И все же я подниму голос во имя своего народа.
– Напишите мне.

22

Дальнейшее плавание проходило спокойно. Мы ненадолго останавливались еще в двух портовых городах, где нас сдержанно приветствовали жители в красных колпаках, а Теодор с Мерхевеном сходили на берег, чтобы встретиться с местной знатью. Теодор решительно брал быка за рога и вместо того, чтобы обмениваться любезностями и рассуждениями о важности южных регионов, которые местные дворяне и в глаза не видели, сразу переходил к делу, доискиваясь до причин проволочек с проведением реформ. Окрестные вельможи уверяли, что никаких проволочек нет и в помине, но суровые лица хранящих молчание жителей говорили об обратном.
Немного изменилась и наша с Аннетт жизнь – в нее вошла леди Мерхевен и настоятельно потребовала соблюдения всех формальностей корабельного ужина, которыми мы с Теодором и Аннетт пренебрегали, предпочитая лакомиться копчеными колбасками и фруктами, извлеченными из тарелок и корзинок, прямо на палубе, а не в кают-компании.
– Слава Деве Галатии, мы хотя бы можем позавтракать и пообедать там, где хотим, – воскликнул Теодор после одного такого весьма затянувшегося ужина.
– Мне кусок в горло не лезет, – пожаловалась я. – Жареное мясо в такую жару! Бедный кок… Она в самом деле заставила его сварить пудинг?
– Знаю, знаю, – вздохнул Теодор. – Но есть на свете то, что неподвластно даже наследному принцу. Например, леди Мерхевен. Однако должен признать – дипломатический протокол и прочие церемониальные нормы у нее от зубов отскакивают. В Изилди нам с тобой без нее не обойтись.
– Я за нее рада, – буркнула я.
После открытия, сделанного нами в портовых городах, ценность проходящего раз в пять лет саммита сильно поблекла в моих глазах. Конечно, я не могла отрицать значимости внешней политики или международной торговли, однако лично меня больше волновал Билль и успешное проведение реформ.
– К сожалению, мне никак не удается обсудить проблемы прибрежных городов, когда рядом со мной вертится Мерхевен.
– Ты ему не доверяешь?
Для меня признание Теодора прозвучало как гром среди ясного неба – мы оба мало что смыслили в дипломатии и полагались на Мерхевена, как на рулевого.
– В Серафе я доверюсь ему целиком и полностью. Но на берегу от него мало толку – он лишь расшаркивается да извиняется за промедление и канитель с реформами. Каждого из лордов города я просил предоставить мне план дальнейшего развития и сроки внедрения реформ. Никто ничего не предоставил – все только лопотали, что для перемен надобно время.
К нам, стоявшим на носу корабля, приблизилась Аннетт.
– Смотреть в будущее мне доставляет большее удовольствие, чем вглядываться в прошлое, – криво улыбнулась она: адмирал Мерхевен весь ужин потчевал нас воспоминаниями о морских баталиях, очевидцем которых он стал, и нагнал такую скуку, что аж скулы сводило.
– Блажен, кто обозревает и будущее, и прошлое, – рассмеялся Теодор. – А вообще-то мне все это не нравится.
И его лицо вновь омрачилось тенью раздумий.
– Но ведь они не посмеют открыто противиться закону, как ты думаешь? – Аннетт побарабанила пальцами по фальшборту. – Открытый бунт – непосильная работа для этих толстобрюхих увальней.
– Они противятся ему прямо сейчас, просто не кричат об этом на каждом углу. – Теодор вздохнул. – Я думаю, они надеются, что король не станет давить на них, что мы будем смотреть на их делишки сквозь пальцы и рано или поздно дадим задний ход.
Теодор перевел взгляд на побережье, мимо которого мы проплывали.
– Больше всего на свете мой отец жаждет стабильности. А угроза этой стабильности исходит либо от знати, либо от простолюдинов.
– Хватит забивать себе голову всякими проблемами, – отмахнулась от него Аннетт. – Что? Да, я знаю, как это важно, но не сверли меня злобным взглядом, Тео. Мы все в одной лодке.
– На одном корабле, – поправил ее Теодор.
– На корабле, посреди океана.
– Меньше чем в полумиле от берега.
– Вокруг нас вода, и мы плывем в иноземные страны. Мы ничего не можем сделать, – сказала она, и Теодор не нашелся что ей возразить. – Я взяла в дорогу несколько новых романов и собираюсь закончить их прежде, чем вернусь домой. Мы с Виолой уговорились их обсудить. Так мы поддерживаем некое подобие связи друг с другом. Я пошла читать.
– Она знает, что ее отправили в Сераф прикупить себе мужа? – спросила я, когда Аннетт скрылась из глаз.
– Да. Знает, что от нее этого ждут. Согласится ли она пойти у них на поводу – другой вопрос. Леди Мерхевен отводится роль свахи.
– Отвратительно.
– Только серафцы прибегают к услугам свах, – сказал Теодор. – Большинство свадеб в Западном Серафе устраиваются по сговору.
– Значит, жених и невеста даже не знают друг друга, пока… Уф…
– Навряд ли. В той или иной мере, но члены родовых кланов знакомы друг с другом, как, впрочем, и большинство дворян. Они сводят знакомства при помощи свах. Невесте или жениху, подобранным свахой, можно и отказать, хотя это не поощряется.
– И все-таки странно – позволять кому-то вмешиваться в твою личную жизнь.
– Ну да, а ничего, что в нашу с тобой личную жизнь вмешивается вся страна? – усмехнулся Теодор.
Я не сразу нашлась что ответить: возразить, рассмеяться или всплакнуть, и в конце концов улыбнулась.
– Я разрешил матушке начать приготовления к нашей свадьбе. Она мало что успеет напортить, пока находится в Рокфорде, однако все ожидают, что свадьба состоится до начала зимы. Надеюсь, ты не возражаешь?
– Если ты думаешь, что так будет лучше…
Я давно распрощалась с надеждами сыграть скромную свадьбу, но и не предполагала, как ничтожно мало считаются с моими желаниями, если, приступая к подготовке свадебного обряда, даже не спрашивают моего мнения.
– Дело не в том, что я думаю, – Теодор напрягся, – а в том, чего от нас ждут. Но если хочешь знать мое мнение, то да, откладывание свадьбы ни к чему хорошему не приведет.
– Я и не говорила, что хочу отложить свадьбу, – выпалила я, – просто это…
– Надеюсь, ты не передумала? – Пальцы Теодора пробежали по золотой цепочке на запястье.
– Имею я право, – процедила я, – не приходить в восторг от прилюдной свадьбы, подготовленной твоей матерью, которая – чего уж скрывать! – не в восторге от меня?
– Имеешь, – тяжело вздохнул Теодор.
Я промолчала. Теодор, словно боясь, что я разорву помолвку, набрасывался на меня всякий раз, как только замечал малейшие признаки подавленности или разочарования. Убеждать его, что ничего разрывать я не собираюсь, было бесполезно. Как бесполезно было и объяснять, насколько сложно испытывать бурную радость, когда знаешь, что вся страна считает твою свадьбу политическим манифестом, а родители жениха – возмутительной прихотью.
Вокруг корабля сгущался мрак, берег окутала сказочная туманная дымка, и линия горизонта – там, где ее уже не озаряли лучи заходящего солнца, – поблекла и смазалась.
– Что это? – спросила я, напряженно вглядываясь в оранжево-красные пятна, мелькавшие на берегу, впереди нас.
– Похоже на костер.
– Там город, или порт, или…
– Ничего такого и в помине нет на мили вокруг. – Теодор поджал губы. – Сложно сказать, может, местные крестьяне или рыбаки развели костер в честь какого-то праздника, а может, потерпевшие кораблекрушение взывают о помощи.
– Но если бы кто-нибудь потерпел бедствие, разве не двинулся бы он вглубь, подальше от берега? – спросила я, вцепившись в фальшборт.
– В любом ином месте, пожалуй, да, но на здешнем южном побережье одни крутые утесы да дремучие леса. И если ты не знаешь местности… – Теодор передернул плечами, – то, возможно, предпочтешь остаться на берегу, а не ломать себе шею в падении с обрыва. Полагаю, нам следует разузнать, что там.
Недовольно ворча, Теодор затопал к каюте капитана.
Вернулся он с Мерхевеном и парой подзорных труб.
– На празднование не похоже, – протянул Мерхевен, прикладывая окуляр к глазу. – Для потерпевших кораблекрушение или чего-то подобного – слишком много народу, и это явно не светский ритуал, хотя, может быть, похороны.
– Спустим шлюпку и направимся к берегу? – спросил Теодор.
Мы как раз проплывали мимо костра, и я разглядела, хоть и смутно, собравшиеся возле него фигуры. Несмотря на весело пылающий огонь и ярко мерцающие звезды, на меня повеяло холодом.
– Думаю, так будет лучше всего, – согласился Мерхевен. – Пошлем лейтенанта Вестланда и несколько матросов.
Баллантайн, подтянутый и в форме, хотя был не при исполнении, быстро собрал группу из шестерых моряков. Шлюпку спустили на воду, и Теодор вперил взгляд в берег, пытаясь разглядеть, как наши действия восприняли находившиеся там люди. Темнота, однако, стала почти непроницаемой.
Шлюпка пристала к берегу. Нам с Теодором оставалось только гадать, что там происходит, как вдруг над водной гладью пронесся резкий треск ружейного выстрела.
– Шлюха драная! – взвыл Мерхевен, выхватывая подзорную трубу.
Мне стало дурно – то ли от выстрела, то ли от крепкого словца адмирала.
– Тебе лучше сойти вниз. – Теодор оттащил меня от фальшборта и заслонил спиной.
– И вам тоже, – подхватил адмирал. – Еще не хватало, чтобы наследника трона подстрелили на моем корабле.
Теодор заколебался, вытянулся вперед, посмотреть, что происходит. Снова грохнул выстрел.
– Выполняйте, ваше высочество! – гаркнул Мерхевен.
– Здесь им нас не достать, – возразила я, когда мы с Теодором направились в каюту.
– Они не смогут взять нас на мушку, это да. Но шальная пуля сюда вполне долетит.
– Что стряслось? – ворвалась Аннетт в капитанскую каюту, где мы с Теодором нашли пристанище.
– Не знаем, – ответил Теодор, наваливаясь на стол, прикрученный посредине каюты. – Мы заметили, как нам показалось, сигнальный огонь и отправили к берегу шлюпку – разузнать, что произошло.
– И кто в кого стрелял? Наши матросы в них или они в наших матросов?
– Не знаю. – Теодор в нетерпении прикусил губу. – Всякое возможно. Они отплыли налегке, у них не так-то много зарядов, чтобы ввязываться в перестрелку.
– Но они вернутся на корабль?
– Да, если шлюпку не захватят.
– Кто же они такие, – не унималась Аннетт, – люди на берегу?
– Аннетт, – Теодор еле сдерживал раздражение, – я – не знаю.
В каюту влетел Мерхевен.
– Шлюпка возвращается, – сказал он.
– В ней – наша команда?
– Похоже на то. По крайней мере один из них смахивает на лейтенанта Вестланда, такой же длинный, как жердь. – Мерхевен дышал тяжело, с присвистом. – Но больше – никаких экспедиций на берег.
Он мог бы этого и не говорить – никаких экспедиций больше и не предвиделось.
В неестественном, странном молчании текли минуты, хотя раньше корабль всегда наполняли звуки: матросы ставили паруса и драили палубу, кок и его помощник возились на камбузе. Корабль не стихал даже ночью – кто-нибудь обязательно нес вахту. Но сейчас мы слышали только плеск волн о борта «Кречета» да приближающийся ритмичный скрип весел в уключинах.
Глухой стук о борт корабля возвестил прибытие шлюпки: зазвучали команды, зазвенело железо. Минуту спустя в кабину вошел Баллантайн – взъерошенный, с пятнами крови, забрызгавшими его белоснежный мундир. Я так и впилась в них глазами.
– Кровь не моя, – успокоил Баллантайн адмирала, предвосхитив его вопрос. – Пуля срикошетила в Брукса. Но он в порядке. Будет в порядке.
– Что там случилось? – спросил Мерхевен.
Баллантайн посмотрел на Аннетт, потом на меня, но Теодор пресек все его невысказанные возражения:
– Не тушуйся. Нас всех это касается.
– Нечто подобное я и ожидал. Однако… – Баллантайн запнулся, – это может вас обескуражить.
Я чуть не покатилась со смеху – нелепо предполагать, что меня можно чем-то обескуражить, если, конечно, речь не идет о пиршестве каннибалов на берегу.
– Полагаю, я как-нибудь это переживу, – приободрила его я.
– Не кучка бродяг решила погреться на берегу у огня, а организованное собрание. Костер служил маяком, указующим место встречи.
– Так, и кто это был? – спросил Мерхевен.
Баллантайн снова замялся.
– Давай, выкладывай, – не выдержал Теодор.
– Мелкие дворяне. Я видел их родовые гербы. Было и несколько простолюдинов. Не могу утверждать наверняка: когда мы прибыли, они прервали разговор, но их реакция на появление офицера Королевского флота… Попахивает мятежом.
Я с шумом втянула воздух – то ли от страха, то ли от злости, то ли от горечи, что все повторяется вновь.
– И они начали стрельбу? – спросил Мерхевен.
– Да, – утвердительно кивнул Баллантайн, – они были вооружены, но не очень хорошо. Не похоже, чтобы они готовились к активным действиям, – добавил он, упреждая следующий вопрос. – Пистолеты в основном. Парочка охотничьих ружей. Ничего серьезного.
– Какая чудесная новость, – фыркнул Теодор. – Надо же, они еще не объявляют войну.
– Увидев нашу форму, кто-то из них бросился наутек, кто-то принялся ломать комедию, пытаясь запудрить нам мозги, другие же схватились за оружие и открыли огонь. – Баллантайн тряхнул головой. – Мы не остались в долгу, и, разумеется, почти все они разбежались.
– Почти все? – Теодор вздернул голову.
– Верно. Один из них оказался ранен в ногу – рана колотая, так что, вероятнее всего, он получил ее от своих же товарищей.
– И что с ним сталось?
– Мы взяли его с собой. Он клянется, что ни о каком тайном сговоре и речи не идет. – Баллантайн криво усмехнулся, давая понять, что не верит ни единому слову пленника.
Теодор глубоко вздохнул.
– Значит, он и дюжина его приятелей просто развели на пляже костерок и ради забавы постреляли в офицеров Королевского флота? – вмешалась я.
– Нет, – Баллантайн побледнел. – Он говорит, они встретились, чтобы обсудить затруднения, возникшие у них с проведением реформ. У них и мысли не было бунтовать.
– Естественно, не было, – язвительно вставила я. – Это ночью-то на уединенном пляже. Тем, кто встречается в темноте, доверять нельзя.
– Отлично сказано. – Теодор размашистыми шагами мерил каюту вдоль и поперек: два шага вдоль, два – поперек.
– Тем, кто палит по офицерам Королевского флота, тоже нельзя доверять, – не унималась я.
– Согласен, – кивнул Теодор. – Как его зовут? Кто он?
– Локвуд.
– Думаю, я не… А, верно. Я вспомнил Локвуда. Мельче мелкого дворянчик. Захудалые поместья, фермеры. Ячмень, полагаю, или рожь.
– Кто остальные? С кем он встречался? – требовательно спросила я.
– Он так и не назвал мне имен, но упомянул о каких-то простолюдинах, прибившихся к ним прошлой ночью. Этого он не скрывал.
– Не скрывал, – повторил Теодор. – А больше ему развязать язык не получится, верно?
– Допросы – не мое призвание, – заколебался Баллантайн. – В академии нас такому не учили.
– Что ж, – тряхнул головой Теодор, – силой ничего не добиться. Если недоверие к королевской власти порождает подобные «посиделки», то вздернув на дыбу одного аристократишку, мы только еще больше настроим против себя остальных.
– Правильно, – согласился Баллантайн. – Особенно если на дыбу его вздернет сын короля. Значит, отделаемся от него в следующем же порту?
– Думаю, ничего другого не остается, – отозвался Теодор. – Доберемся до Саутли и передадим его на попечение лорда города. Хотел бы я глубже во всем этом разобраться, но у нас нет времени. – Теодор пнул носком сапога в стену, словно только сейчас до него дошло, насколько тесна для него эта кабина. – Саутли – последний порт Галатии. Затем нам предстоит пересечь Срединное море.
– Я напишу донесение и копии его отошлю в столицу, в правительственные структуры.
Отсалютовав, Баллантайн покинул каюту.
– Донесение. Последнее, что будет читать мой отец или Совет, – это отчеты о сопротивлении реформам или о том, что назревает бунт.
Бунт. От одного только слова меня бросило в дрожь, Мерхевен же досадливо махнул рукой. Поражаясь его равнодушию, я приподняла бровь, но адмирал даже не взглянул на меня.
– Времена сейчас тяжелые, ваше высочество, и ваш отец прекрасно это понимает. Может, и вам стоит выказать большее расположение к знати, которой реформы причинили всяческие неудобства?
Теодор пронзил Мерхевена испепеляющим взглядом и выскочил из каюты.

23

Дальнейшее плавание проходило без приключений, но напрасно тихо плещущая волна пыталась нас убаюкать, мы знали – в Галатии неспокойно. Чем же встретит нас саммит? Вестями о мятеже? О том, что Красные колпаки призвали к восстанию из-за нерасторопности местных властей, оттягивающих реформы? О том, что дебаты переросли в насилие, и наша столица вновь ввергнута в хаос?
Но когда мы причалили в порту Изилди, никакие зловещие новости нас не поджидали, а у нас не было времени расспрашивать людей, ходят ли слухи о беспорядках в Галатии. Уже через несколько часов мы должны были явиться на торжественную встречу, и я изо всех сил гнала от себя тревожные мысли о доме и пыталась сосредоточиться на глупейшей из обязанностей – делании хорошей мины при плохой игре перед дюжиной дюжин делегатов.
Саммит проходил в дипломатической резиденции, бывшей когда-то огромной крепостью. Крепость перестроили и расширили, и теперь она напоминала слоеный пирог: порыжевшая со временем старая кладка перемежалась с новенькими сверкающими камнями, а стены выдавались вперед под причудливым острым углом. Не успели мы войти в зал, как первая же встреченная нами группа важных особ увлекла за собой Теодора и адмирала Мерхевена, и мы с леди Мерхевен и Аннетт направились в величественный павильон, где организовали прием для тех, кто сопровождал официальных делегатов.
Павильон располагался в тени ветвистых могучих деревьев. Мягкий морской ветерок, наполнявший сад слабым ароматом соли, навевал прохладу. По счастью, я надела легкое хлопковое платье-сорочку с ярко-красным шелковым поясом. По сравнению с нарядами других леди, выбранными ими для этой неформальной встречи, мое платье казалось безыскусным, однако серафские женщины и представительницы Объединенных Экваториальных Штатов также предпочли облачиться на такой жаре в воздушные, невесомые одеяния. Я старалась особо не таращиться на женщин и их наряды, но от моего взгляда не укрылись ни замысловатая отделка серафских платьев, ни сочные цвета туалетов дам из Экваториальных Штатов. Ах, если бы я могла с одного взгляда – так же, как с одного взгляда угадывала качество шелка и технику нанесения узора на ткани, – угадать положение, занимаемое человеком в обществе, и движущие им мотивы.
– Надеюсь, прохладительные напитки не заставят себя долго ждать, – вздохнула леди Мерхевен, вяло обдувая себя сандаловым веером. На лбу ее блестели капельки пота, темно-русые локоны прилипли к шее. – Как только все это закончится, сразу же приму холодную ванну. Надеюсь, носильщики вскоре принесут наши кофры – мне потребуется мыло из козьего молока.
Аннетт скорчила гримасу, ясно давая понять, что она думает о мыле леди Мерхевен, и я незаметно прыснула. Смешок получился несколько нервным.
– А я надеюсь, мне выпадет возможность провести некоторые исследования, – поделилась я своими мыслями.
Леди Мерхевен вздрогнула, но тотчас же вернула себе самообладание.
– Я бы вам не советовала, дорогуша. Прогуляйтесь по садам, посетите общественные мероприятия, но не суйтесь в дела государственной важности, хорошо?
«Не позорь нас», – лучше всяких слов говорил ее взгляд.
Я оглядела сад, раскинувшийся, словно заботливо ухоженные джунгли. Галатинские сады тяготели к строгой симметрии: ровно подстриженные живые изгороди, длинные аллеи с дорожками, выложенными серыми булыжниками или кирпичами. Сады же серафцев поражали первозданной дикостью, естественностью и свободой росших в них деревьев и трав. А еще серафцев, похоже, влекло к ароматным, одурманивающим цветам: время от времени к бризу, пропитанному морем, примешивался запах чего-то крепкого и головокружительного.
– А вот и квайсы, – чуть насмешливо фыркнула леди Мерхевен.
Тихая скромная компания вновь прибывших привлекла к себе всеобщее внимание – их манеры и черные шерстяные платья с туго накрахмаленными головными платками-покрывалами разительно отличались от цветастых платьев и стиля поведения остальных.
– По-моему, все в сборе, – произнесла стоявшая у центральной колонны серафка. Ее ослепительно-оранжевое платье взметалось в воздух при малейшем движении. – У делегатов каждый день расписан по минутам, что же касается остальных, то их обязанности не столь обременительны.
Вытащив пачку плотной, цвета слоновой кости бумаги, она раздала нам списки мероприятий, более всего смахивающих на светские рауты. Я выдавила из себя благожелательную улыбку, хотя внутри меня все сжималось от страха – даже званые ужины в Галатии вгоняли меня в дрожь, а уж подобные замысловатые ассамблеи и вовсе повергали в ужас.
– Посещение большинства мероприятий добровольное, однако вам следует посоветоваться с остальными членами ваших делегаций и выбрать те из них, которые требуют вашего внимания.
Добровольные светские рауты, требующие внимания: я мигом смекнула, о чем тут шла речь – дружеские связи и союзы налаживались и укреплялись не только в залах для переговоров, но и на светских раутах. Я уже начала понимать, какое место в сложившейся иерархии занимала та или иная женщина, представляющая не только саму себя, но и свою страну. Интересно, чьи интересы, по их мнению, представляю я? Галатии, правительства, «Билля о реформе»? И если уж пеллианцев погнушались пригласить на саммит, дозволено ли мне выступить от имени их несчастной страны, хотя я никогда ее и в глаза не видела?
Слуга в белоснежно-белой ливрее подкатил тележку со свежими фруктами, запотевшими ото льда бокалами с разноцветными жидкостями, дюжиной сыров и с какой-то кремообразной, похожей на свернувшееся молоко массой, на которую мгновенно накинулась Аннетт.
– Традиционный серафский полдник. – Аннетт протянула мне бокал. – Настоящий златофрукт. Пальчики оближешь. Попробуйте хотя бы сыр, если масляный пудинг вам не по нутру.
– А, так вот как это называется! – Я ткнула пальцем в блюдечко с жидкой кашицей, которую Аннетт черпала крошечной ложечкой.
– М-м-м, – кивнула она с набитым ртом.
Я остановила свой выбор на сырах. Современные серафцы в отличие от земледельцев-галатинцев происходили от скотоводов-кочевников. Вдоль изогнутого побережья цвели сады и выращивались овощи, но в глубине страны земля превращалась в камень и больше подходила для выпаса коз, чем для возведения ферм. Еще дальше, за горными хребтами Восточного Серафа, земля становилась и вовсе бесплодной и безлюдной, однако, если верить моим учебникам, на ней до сих пор, по старинной серафской традиции, пасли скот. И как я обнаружила, производили потрясающий сыр: приправленный травами шарик свежего сыра просто истаял у меня во рту.
Леди Мерхевен отправилась приветствовать серафку в оранжевом платье. Насколько я знала, та являлась высокопоставленной дамой одного влиятельнейшего клана, и ей выпала честь выступить в роли не просто официального делегата, но хозяйки саммита. Все остальные, прибывшие на переговоры из Восточного и Западного Серафа, были мужчинами, эйнирами, главами кланов, чьи достославные семейства считались в Серафе знатнейшими родами. Отрекомендовав себя представительницей Галатии, леди Мерхевен, когда хозяйка саммита отвернулась от нее, чтобы холодно поздороваться с женщинами Квайсета, пристроилась к седой экваторианке с огромными алмазными серьгами. Впившись зубами в вафлю с кунжутом, я озирала собравшихся. Аннетт же, вернувшись к тележке за второй порцией масляного пудинга, нос к носу столкнулась с нашей хозяйкой-серафкой. Они разговорились как раз в тот момент, когда я расправилась с вафлей, о чем тут же пожалела: зерна кунжута застряли у меня в зубах.
– Что ж, вы можете сами ее спросить, – ответила Аннетт с преувеличенным воодушевлением в голосе и легонько подтолкнула меня ногой. Я чуть не прожгла заледеневший бокал горящими пальцами.
– Вы, должно быть, спутница принца, – обратилась ко мне хозяйка, уроженка Западного Серафа, владелица ослепительного оранжевого одеяния.
Стоявшая рядом хрупкая царственная экваторианка в изящном, пригнанном по фигуре платье белого хлопка мгновенно отошла от столика с фруктами и сыром и присоединилась к нашему обществу.
– Я… да, я здесь вместе с делегацией из Галатии по приглашению принца Вестланда.
Серафка улыбнулась – многозначительно, чуть ли не покровительственно.
– Прошу извинить мою неосведомленность, – подала голос экваторианка. – В Галатии не принято использовать слово «спутница»?
– Нет… Это… Мы используем это слово, – ответила я. – Мы помолвлены.
Я показала им золотую цепочку, словно боясь, что мне не поверят.
– Меня зовут эйнара Сиован Рина, – представилась серафка, и я воздала хвалу своим учебникам, в которых перечислялись все звания и титулы: «эйнара» – титул жены главы клана, «Рина» – название ее родового клана.
– Дира Мбтей-Джоро, – слегка кивнула экваторианка.
С ней оказалось сложнее – у Объединенных Штатов не было упорядоченной, как в Галатии или Серафе, иерархической системы знати, и взлет или падение благородных семейств зависел от прихотей принцев, управлявших островами. Но в прочитанных мною книгах как на грех не имелось ни единого намека на то, каково расположение аристократических сил в Объединенных Экваториальных Штатах в текущем десятилетии.
– Невыразимо счастлива познакомиться с вами обеими, – вежливо улыбнулась я и поспешно добавила: – Меня зовут Софи Балстрад.
– Это мы и так знаем, – холодно произнесла Дира и смерила меня испытующим взглядом, заставившим меня поежиться.
– А теперь, – наклонилась ко мне Сиован, – прошу вас, расскажите нам про то, как вы были во дворце, а убийцы ворвались в бальный зал.
– Я… да, – покраснела я.
– Хочу вас предупредить – сейчас все только и сплетничают об этом мятеже. О нем, да о внебрачном сыне эйнира из клана Дара в Восточном Серафе.
И Сиован рассмеялась, не дав мне и слова вставить о том, что в Галатии теперь все внимание устремлено на реформы. Нарочно ли она меня перебила? Возможно, обсуждать политические вопросы на празднестве, открывающем саммит, – дурной тон? Или она не желает разговаривать на животрепещущие темы со мной?
– О нем только серафцы сплетничают, – фыркнула Дира.
– Говорят, у него заячья губа и хвост.
– Правда? – Аннетт отставила блюдце. – Вот бедолага.
– В любом случае его здесь нет, – пожала плечами Сиован, – так что никак не проверить.
– А как бы вы проверили, есть ли у него хвост? – спросила Аннетт. – Пошли бы с ним в баню?
– Есть и другие способы, – отрезала Дира. – Мне дали понять, что ваше… соглашение с Обаном расторгнуто.
Аннетт вспыхнула до корней волос, намек был слишком прозрачен – если бы не мятеж Средизимья, Аннетт наверняка бы заключила брачный контракт с принцем Обаном из Восточного Серафа. Однако теперь, утратив королевский статус, она оказалась слишком плоха для принца Обана и все же слишком хороша для незаконнорожденного байстрюка.
– Верно, – ответила Аннетт. – Но полагаю, тем, кто имеет хвост, рассчитывать не на что, они не рассматриваются.
– Разумеется, нет, – протестующе замахала руками Дира, развернулась и, утратив интерес к разговору, потянулась к бокалу с златофруктом. В ее прищуренных глазах что-то мелькнуло – смешинка ли, злоба?
– Мисс? – Подле меня возникла служанка, девочка лет двенадцати в снежно-белой униформе. – Ваши покои готовы. Желаете, чтобы я сопроводила вас?
– Прошу меня извинить, – я посмотрела на Диру и Сиован.
– Конечно, конечно, – Дира склонила голову. – Уверена, мы с вами еще увидимся.

24

Хотя мне и не терпелось приступить к осмотру дипломатической резиденции, оказавшись в своей комнате, я решила последовать примеру леди Мерхевен и первым делом отправилась в ванную. Во всех знатных домах Галатии обычно имелись отдельные спальни, гардеробные, гостиные, кабинеты и библиотеки. В Серафе же предпочитали более свободные планировки, и мне предоставили однокомнатное, разделенное портьерами помещение с кабинетом и гардеробной, со стоящей на возвышении кроватью с балдахином и нишей, где пряталась выдолбленная в полу ванна. Хитроумная система труб подводила воду к каждой комнате, так что наполнить ванну не составляло никакого труда.
После ванны я, стоит признать, почувствовала себя намного бодрее. Ветерок, проникавший через распахнутую балконную дверь, резвился в комнате, пока я неторопливо причесывалась и пудрила голову. Надо отдать должное архитектору – он не просто возвел этот дом, он сотворил настоящее чудо: выходивший в сад балкон хотя и был открыт всем ветрам, сохранял в тайне жизнь его обитателя. Я прекрасно видела тропинки в саду, обсаженные живой изгородью, но никто не видел меня, полностью скрытую от глаз обвивавшим балкон плющом.
«Распахни балкон нараспашку и танцуй голышом, никто не прознает!»  – подумала я и покатилась со смеху. Алису бы удар хватил от одной только мысли об этом!
Успокоившись, я бросилась к углублению в стене, где стоял изумительный столик с мраморной крышкой, схватила чернильницу и перо и принялась строчить письма своим помощницам. Магазин, ткани, лицензии – все ли на месте, все ли так, как и должно быть? По правде говоря, вряд ли они получат мои послания, а я их ответ раньше, чем я вернусь в город. Да и в любом случае мне не о чем волноваться, это больше не мой магазин, это магазин Алисы. Как странно, что даже здесь, в чужеземной стране, где цветы, названия которых я не знала, клонились из вазы, выполненной скорее в серафском, чем в галатинском стиле, где из сада доносились голоса на языке, которого я не понимала, но могла думать о магазине, который раньше принадлежал мне, а теперь – Алисе…
Кто-то постучал, прервав мои размышления, и я поспешила к входной двери. Стук повторился, и только тут я сообразила, что стучат в смежную дверь, отделяющую мою комнату от покоев Теодора.
Я приоткрыла ее, увидела Теодора – в рубашке, бриджах и баньяне – и растворила ее настежь.
– Комната тебе нравится? – спросил он, входя внутрь.
– Довольно непривычная, но чудесно гармонирует со всем окружением. Но так много места для меня одной – уму непостижимо.
– На твоем месте я бы об этом не беспокоился: резиденция столь велика, что наверняка здесь остались незанятые покои. Кстати, не обессудь, но у каждого – своя комната.
– Да уж не обессужу, – расхохоталась я.
– Я так и думал. Но и не удивляйся. От всех этих брачных, внебрачных, но официально оформленных отношений ум за разум заходит: тут тебе и жены, и спутницы, и вторые жены, и первые мужья – в каждой стране свои порядки и обычаи, поэтому давным-давно приняли решение, чтобы все жили в отдельных комнатах.
– Приняли решение? Ты так говоришь, словно это был вопрос первостепенной важности.
– Именно так. Он обсуждался дольше, чем торговый договор, если я ничего не путаю. – Теодор улыбнулся, намекая, то ли что он пошутил, то ли что жизнь порой оказывается смешнее любой шутки. – Ой, а кто это у нас?
Я испугалась, но Теодор рассмеялся. В луче света, прорезавшем себе путь сквозь открытую балконную дверь, лежал огромный котище с бархатистой шерсткой, черный как смоль, но с белыми лапками и несуразными белыми усами, чуть смягчающими свирепое выражение его морды.
Теодор встал на колени, позволил коту обнюхать свои пальцы, затем почесал ему за ухом.
– Какой прелестный котик, правда?
– А… А домашние коты тут не редкость? – спросила я, глядя, как кот выпустил когти и поскреб пол.
– Возможно, у них тут целый кошачий дозор, и этот эксперт по мышам избрал твой балкон для отдыха от трудов праведных.
Я осторожно подкралась к нему. Мы с братом не держали дома ни котов, ни иную живность – к чему нам лишний рот! Пусть коты рыскают в поисках добычи по нашим переулкам, водить с ними дружбу мы не собирались. Однако этот упитанный холеный страж домашнего очага, гроза грызунов, нисколько не походил на уличного бродяжку.
Когда я приблизилась, котяра лениво поднялся, потрусил ко мне и, прежде чем я наклонилась к нему, потерся загривком о мою лодыжку.
– Ты ему нравишься, – обрадовался Теодор.
– Да неужели?
– Конечно! Как ты его назовешь?
– Ты хочешь, чтобы я дала ему имя? Но если он чей-то кот, наверняка у него уже есть имя.
– Ну да, но откуда нам знать, как окрестил его какой-нибудь серафский слуга. Давай! Если он намеревается повсюду тут шастать, тебе придется как-то его называть.
Сказать по правде, я не особо обрадовалась тому, что кот собирается «повсюду тут шастать». Зверь же тем временем плюхнулся у моих ног, прикрыл золотистые глаза и с нескрываемым удовольствием потянулся.
– Может, Полосатый? – наседал на меня Теодор. – Или – Усатый? Или Усатый-Полосатый?
Я засмеялась, а кот перекатился на бок и вперил в Теодора взгляд, ясно говоривший даже такой невежде, как я, что ни один уважающий себя кот не станет носить столь унизительное прозвище.
– Может, Оникс? – расщедрилась я. – Этот кот благородных кровей, ему требуется достойное имя.
Кот поднялся и снова принялся тереться загривком о мою ногу, оставляя на белых чулках черные шерстинки.
– Думаю, единственный способ не пускать его в комнату – это держать закрытой балконную дверь. Не густо.
– Не густо, – согласился Теодор. – Что ж, Оникс так Оникс. Значит, пока мы здесь, у тебя будет собственный кот.
– Видимо да, – неуверенно пробормотала я.
И хотя многие знатные дамы, которые посещали салон Виолы и заказывали у меня платья, держали домашних питомцев, сама мысль о том, чтобы жить бок о бок с животным, казалась мне донельзя странной.
– Я собираюсь осмотреть сад, если ты не прочь одеться и составить мне компанию, – сказал Теодор.
Я согласилась и, прежде чем Теодор успел вернуться за мной, быстро оделась, а чтобы прикрыть не уложенные в прическу волосы, надела широкополую, оплетенную шелком шляпу. Оникс, потеряв к нам всякий интерес, развалился на балконе.
Сад был просто исполинским и, как я заметила ранее, менее чопорным, чем сады Галатии. Теодор тотчас же с головой ушел в классификацию розовых кустов и декоративной травы.
– Эта трава, – произнес он, благоговейно поглаживая синеватые стебельки, – почти полностью исчезла в Западном Серафе после того, как там семь лет свирепствовала засуха. Но ученые университета разыскали сохранившиеся семена и возродили вид. И… О, ты только глянь! – вскричал он, свернув на тропинку и указывая на королевское, поистине самое величавое дерево парка с необычными листьями, отливающими по краям иссиня-розовым цветом. – Это же Царицын бук!
– Он прекрасен, – согласилась я.
Однако меня больше занимали не деревья, а замысловатая композиция сада. Среди вымахавших сверх всякой меры живых изгородей и небольших рощиц внимательному наблюдателю открывались увитые цветами или скрытые буйно разросшейся зеленью сводчатые проходы, ведущие в потаенные уголки.
– Эти буки – настоящая редкость, вырастить их стоит неимоверного труда, – продолжал Теодор. – Я всегда мечтал посадить один такой в теплице – обычно они не особо высокие, как и этот, но затем я понял, что ничего не выйдет и саженец просто засохнет.
– Расспроси здешних садовников, может, они поделятся своими секретами. Кстати, о секретах… – Улыбнувшись, я потянула Теодора за собой в узенький лаз между опорами увитой розами решетки, прямо в скрытую от посторонних глаз нишу, которую я углядела в живой изгороди. – Признайся, ничего подобного ты не ожидал?
В этом укромном местечке, затененном густой листвой, стояла низенькая скамейка и протекал, змеясь по выложенному брусчаткой ложу, ручеек.
– А ты знаешь, – Теодор склонился над темно-зелеными листами, – все цветы, что здесь растут, распускаются по ночам. А вот это – огнецвет. Он притягивает к себе светлячков. Потрясающе.
– Надо прийти сюда ночью. Или это непристойно?
– Более чем пристойно! Я должен увидеть эту красоту в лунном свете. – Теодор придвинулся ко мне. – Наш тайный сад, да?
Я кивнула, обернулась, и Теодор меня поцеловал. Он так крепко сжал меня в объятиях, что я поняла: как и я, он жаждет не одного лишь поцелуя.
Снаружи раздались голоса, вернувшие нас к бездушной, бесцеремонно вторгающейся в личное пространство реальности. Мы отпрянули друг от друга.
– Слишком уж самонадеянны эти квайсы! Я уверен, что патриции не станут вмешиваться в дела Галатии…
– Доказать это будет нелегко, но для нас нет почти ничего невозможного.
Делегаты, догадалась я и взглянула на Теодора, изумленно вздернувшего бровь.
– У нас нет никаких доказательств, что патриции вообще имели к этому какое-либо касательство. – Прислушавшись, я узнала голос адмирала Мерхевена. – А наемничество в Квайсете вполне законно.
– Если мы вынудим квайсов признаться, что они исполняли работу наемников, то сорвем переговоры по более важным вопросам, таким как Соглашение об Открытом море и, разумеется, по галатинской торговле зерном. – Судя по легкому акценту, второй голос принадлежал серафцу. – Кавалерийский наскок наемников-квайсов вряд ли хоть как-то отразится на нашей работе.
Их работа? Должно быть, он имеет в виду работу саммита, предположила я.
– Верно, – отозвался Мерхевен, – в полномасштабной войне наемники не играют заметной роли. Согласно официальным данным, квайсы не обладают достаточной военной мощью: все, на что они способны, – кратковременное вторжение, не более.
Собеседники сухо рассмеялись.
– Те, кого я представляю, по-прежнему заинтересованы в наших добрососедских отношениях, – сказал серафец, и голоса затихли вдали.
– Напомни мне, – попросил Теодор, – чтобы я попросил членов нашей делегации воздерживаться от откровенных разговоров в общественных местах.
Теодор тряхнул головой.
– Не нравится мне, что Мерхевен проводит неофициальные встречи у меня за спиной. Хотя, с другой стороны, ничего существенного он не сказал, и мы не обязаны предпринимать никаких действий.
Я прильнула к нему и поцеловала в щеку.
– А разве нам не нужно переодеваться к очередному торжественному ужину?
– Само собой нужно. Ты прирожденная принцесса-консорт. Знаешь ли, являться везде одетыми – это непременное условие, о котором нам не следует забывать.
Игриво оттолкнув его, я подумала, что единственное, с чем я без особых хлопот справлюсь на этом саммите, – это переодевание к ужину.

25

Устроители торжественного ужина в честь открытия саммита предусмотрели все: от блюдец с крошечными изысканными яствами и тарелок с необычными салатами до мороженого и замысловатых многослойных десертов из взбитых сливок, которые в Галатии называют «снегом». Мы с Теодором сидели вместе, а Аннетт, лорд и леди Мерхевены – в другом конце зала. Время от времени трапеза прерывалась речами, которые, к моему немалому облегчению, велись в основном на галатинском, так что я по крайней мере понимала, на каком языке говорят, хотя и не всегда улавливала суть.
Во время одной из таких речей Аннетт перехватила мой взгляд и ободряюще улыбнулась. Как только в застольных беседах возникла пауза, по столу, передаваемый из рук в руки, начал путешествие графин вина. Когда очередь дошла до меня, я протянула его сидящей по соседству даме из Восточного Серафа и улыбнулась. Она же, не глядя, резко выхватила графин из моих рук. Я отвернулась, пригубила вино. Оно было холодным и приторно сладким.
Теодор ничего не заметил: ни реакции моей дамы-соседки, ни сидящих по диагонали от нас пары из Западного Серафа, которые, обронив шепотом мое имя и слово «Пеллия», подчеркнуто игнорировали мое существование. Я притворилась, что ничего не слышала.
– Полагаю, каждая делегация должна иметь своего оратора, иначе не обойтись без обид? – спросила я Теодора.
– В точку, – хохотнул он.
– Но почему представители других стран все официальные речи ведут на галатинском?
– Большинство делегатов владеют нашим языком, так уж исторически повелось. Мы располагаемся в самом центре вселенной, кроме того, начали торговать намного раньше Квайсета и Серафа.
– И никто не возражает? – улыбнулась я.
– Может, и возражает, но все понимают, что благоразумнее пожертвовать чувством собственного достоинства, чем переводить все на четыре языка и две дюжины наречий. В любом случае здесь каждый второй говорит на множестве языков.
Как же глубока пропасть между мной, неотесанной швеей, знающей только родной галатинский, и тем миром, к которому принадлежит Теодор! Несмотря на все его старания обучить и развить меня, мои познания в языках, политических системах и экономике оставались весьма поверхностными и никак не соответствовали ожиданиям, возлагаемым на будущую принцессу-консорта Галатии. Я никак не могла отвязаться от этой мысли, и она жалила меня, словно овод.
Ораторы продолжали бубнить, а я сосредоточилась на том единственном, в чем мне не было равных, – на платьях. Традиционные наряды жительниц Восточного и Западного Серафа были знакомы мне по Шелковой ярмарке, однако на саммите они предстали в более строгом, формальном виде. Здесь никто не носил каффу:  женщины Восточного Серафа предпочитали тщательно пошитые, подогнанные по фигуре парчовые платья с искуснейшей вышивкой. Женщины Квайсета, что неудивительно, облачались в простые, похожие на галатинские, светло-коричневые наряды, разительно отличавшиеся от сочных, красочных одеяний остальных дам. Я, однако же, по достоинству оценила их туалеты – эти платья из чернильно-черной невесомой шерсти стоили баснословно дорого. Они не нуждались в витиеватой отделке, они сами по себе являлись настоящим произведением искусства и верхом роскоши. Но больше всего мне понравились одеяния экваторианок – их шелковые, накинутые поверх воздушных хлопковых сорочек открытые верхние платья со шлейфом, присборенные на спине.
Ах, будь здесь со мною Алиса, мы бы засели в кафе и принялись бы обсуждать пришедшие мне в голову идеи новых платьев. Чудачество? Наверное… Но ведь и мне полагаются маленькие радости, разве нет? Я вздохнула: вряд ли жене принца Вестланда позволено тратить свое время на подобные развлечения, особенно если в ее стране зреют заговоры против реформ.
Когда ужин с застольными речами наконец-то закончился, мы вышли на террасу вдохнуть свежего воздуха. Галатинцы считают открытые пространства слишком неформальными для серьезных мероприятий, подобных торжественному ужину в честь открытия саммита, однако серафцы с удовольствием проводят официальные приемы в садах, подкупающих своей первозданной красотой.
Теодор немедленно присоединился к беседе двух высокородных квайсов, а я с бокалом ледяного вина прошествовала в отдаленный уголок террасы, чтобы полюбоваться на яркие краски предвечернего неба. Тропинки, где играли свет и тени, казались мягкими и шелковистыми.
– Прошу прощения, это вы Софи Балстрад?
Я обернулась: передо мной, по-мальчишески улыбаясь, вырос статный горделивый экваторианец.
– Да.
– Несказанно рад с вами познакомиться. Вы дружили с моей сестрой Нией.
– Ох! – Сердце мое болезненно сжалось. Ниа… Если бы кто знал, что благодаря ее переводу удалось предотвратить убийство короля… Если бы кто знал, что она погибла из-за дружбы со мной… – Да, мы дружили с Нией. А вы – ее брат?
– Сводный брат, если быть точным, – он расплылся в доверчивой улыбке. – Я – Джей Мбати-Хорей, а Ниа – Мбтей-Джоро. Мы рождены одной матерью.
Я заметила, что он говорил о Нии в настоящем времени. Что это – обмолвка? Или для экваторианцев ушедшие в мир иной – вечно живые?
– Ох, – только и смогла вымолвить я. – Я… Я почти ничего не знала о ее семье.
Заметив мое смущение, Джей расхохотался.
– На нашем острове в обычае… Как это по-галатински? Многомужество. У многих женщин не по одному мужу. Повезло им, да?
Я зарделась.
– Получается, вы росли вместе с Нией?
– В каком-то смысле. Она жила в главном доме. Ее отец, судья Джоро, был первым мужем. А мы жили на вилле, на плантациях. Но в детстве мы часто играли вместе, да и в юности были хорошими друзьями. Ее сестра, Дира, ей и в подметки не годится.
Дира – та женщина, которая держалась со мной так неприветливо. Возможно, она винит меня или всех галатинцев в смерти своей сестры. Что ж, тогда ее холодность вполне понятна и простительна.
– Дира была не очень-то рада нашей встрече.
– Она никому не рада, – усмехнулся Джей. – Она терпеть не может галатинцев. Говорит, вы все – б’таки .
Он так заразительно и простодушно засмеялся, что я последовала его примеру.
– Это такое лакомство для детишек, – пояснил он, – жареные пончики: пышные и золотистые снаружи, а внутри – вот те на! – полые.
– Не особо лестное сравнение, – насмешливо протянула я.
– Совсем не лестное. Она считает вас тщеславными и самовлюбленными.
– Не так уж она и далека от истины, – вздохнула я, припомнив, сколько дорогих шелков и изощренных украшений навешано на нашу благоухающую парфюмом делегацию.
– Нет-нет, просто она – задавака. Воротит нос от всего, что родом не с Тараи, нашего острова. Она даже фундук отказалась пробовать, потому что он не растет на Тараи. Уму непостижимо! Не попробовать фундук! С пеканом – та же история. – Он потряс головой в притворном огорчении. – И с ней мне придется делить смежные комнаты во все время нашего здесь визита. Представить страшно!
У меня в голове не укладывалось, что у Нии такая закостенелая сестра. Ниа была истинным ученым с вечной жаждой новых знаний.
– Ниа была выдающейся девушкой… – сказала я. – Знала множество языков.
– Да, она была самой одаренной в нашей семье. Но мы все в той или иной степени изучали языки, даже древние. Пеллианский мы с ней постигали дольше, чем другие наречия, но по сравнению с ее знаниями мои знания гроша ломаного не стоят.
– Вы читаете на древнем пеллианском наречии? – задохнулась я.
– Немного. В здешнем университете наверняка отыщутся грамотеи получше меня. – Он заговорщически склонился ко мне и зашептал: – Я надеялся пробраться в университет и кое-что там разузнать.
– И я! – воскликнула я, позабыв обо всех правилах приличий: слишком уж обрадовалась, повстречав родственную душу, желающую порыться в библиотеке прославленного серафского университета.
Но как назло, именно в этот момент нас прервала леди Мерхевен.
– Хотелось бы напомнить вам, дорогуша, что леди из свиты принца не полагается бродить в одиночестве где бы то ни было.
Она делано рассмеялась и потрепала меня по руке своими костлявыми пальцами, но было ясно, что она не шутит. Аннетт, увидев, как я сжалась в тугой комок, немедля поспешила мне на выручку. Джей склонился в поклоне, и она деликатно (невероятно, что при этом она не чувствует себя полной идиоткой, как я!) протянула ему руку.
– Несказанно рад познакомиться с прославленной принцессой Аннетт, – произнес он, целуя ее бледные пальцы.
– Теперь уже просто леди Аннетт.
– Госпожа, примите мои глубочайшие соболезнования той невообразимой утрате, что постигла вас зимой.
Джей низко опустил голову.
– Благодарю вас, – ответила Аннетт и отняла руку от его губ. – Леди Мерхевен, вас разыскивает адмирал.
– На подобных мероприятиях он никогда не отпускает меня ни на шаг, – широко улыбнулась та. – Ах, как вспомню – молодость, танцы всю ночь напролет, великосветские балы! Прелестно, прелестно…
Я распахнула глаза – представить сухую, как щепка, напудренную леди Мерхевен молодой восторженной девушкой было выше моих сил. Аннетт, тая улыбку в уголках глаз, сохраняла полное спокойствие.
– Как же повезло Софи, что принц взял ее с собой, правда? – добавила леди Мерхевен.
– Правда, – еле слышно вздохнула Аннетт.
– Жаль только, что у него нет времени сопровождать ее повсюду, – втерся в наш разговор Джей. – Но если вы пожелаете, я с радостью проведу вас в университет. Да и в любое место, где вам потребуется спутник.
– Чудесно, – выпалила я, не позволив леди Мерхевен издать и звука.
То, как я обвела вокруг пальца властолюбивую старушку, вызвало на губах Аннетт легкую улыбку, и бывшая принцесса слегка кивнула, одобряя предложение Джея. У меня появилась возможность увидеть восхитительную коллекцию университетских книг и с их помощью вернуть свое чародейное искусство – какое мне дело до задетых чувств впечатлительной леди Мерхевен…
– Замечательно! Тогда – до послезавтра, договорились?
Мы договорились. Вскоре меня отыскал Теодор и увел в резиденцию.
Когда я вошла в комнату, из-за угла, словно камень из пращи, вылетел кот и, чуть не врезавшись в ножку стула, заскользил по мраморному полу.
– Тише ты, – урезонила его я, решив, что это обычные кошачьи выкрутасы: то ли ему вздумалось погоняться за собственной тенью, то ли наброситься на трещину в полу.
Однако приглядевшись, я поняла, что ему не до игр. Кот вздыбил шерсть, поднял и распушил хвост.
Я замерла, затем попятилась. Почему так напуган зверь? С чего вдруг ему захотелось забиться под кушетку? Дверь на балкон была слегка приоткрыта, но это я открыла ее перед уходом, чтобы запустить в комнату свежий ночной ветер. Прозрачные белые занавески слегка трепетали, приподнимаясь над мраморным полом, но все остальное в покоях казалось недвижимым.
В том числе и Оникс, который, словно каменное изваяние, сидел на кушетке, широко распахнув желтые глазища и навострив уши.
Неохотно, через силу, я пересекла комнату, добралась до балкона и выглянула наружу – ничего, только распустили бутоны белые ночные цветы, обвившие веранду. Я закрыла дверь и почувствовала себя более уверенно. Присев у туалетного столика, сбросила туфли и занялась вытаскиванием из волос шпилек. Едва первая шпилька упала на столешницу, я чуть не рухнула со стула от страха – на мою голую ногу набросился кот. Я нежно подхватила его и вынесла за порог.
Но когда я причесывалась, клянусь, я услышала чьи-то неспешные шаги внизу, под балконом, и голоса. И как ни уверяла я себя, что кот просто ловил летучих мышей или гонял по балкону ящериц, я не могла отделаться от мысли, что за мной шпионят. Я долго лежала не смыкая глаз и возносила нелепую хвалу Ониксу, несшему на балконе ночную стражу.

26

Чайная чашечка тихонько дребезжала на блюдце из столь тонкого фарфора, что сквозь него просвечивали мои пальцы. Если бы шквальный ветер Квайсета прошелся по салону Виолы и выдул бы из него неповторимую атмосферу ласкающей приязни, согревающей, как летнее утро, то салон Виолы превратился бы в чайную комнату для дам, приехавших на саммит. Пока делегаты обсуждали Соглашение об Открытом море на своей первой пленарной сессии, леди, сопровождавшие их, собрались на одном из обязательных, прямо-таки непреложных для них мероприятий. К великому моему сожалению, я не могла, по примеру Аннетт, сослаться на головную боль из-за высокой влажности и остаться в постели – как ни прискорбно, но даже на такой жаре я выглядела свежей, как огурчик.
– Как я понимаю, эйнара Дуана, в этом году погода не благоприятствует обильному урожаю чая в Восточном Серафе. – Леди Мерхевен повернулась к своей соседке, уроженке названной страны.
– Наши южные плантации действительно пострадали от дождей, что немного сказалось на урожае ароматных сортов чая с богатым послевкусием. – Серафка поднесла чашку к губам и многозначительно пригубила серафский чай, тот самый, которым нас потчевала хозяйка встречи. – Однако я не думаю, что рынок чая ждут серьезные потрясения. Чай мы выдерживаем около года, а затем небольшими, каждый раз точно выверенными порциями выпускаем на рынок.
– Мудрая стратегия, – вклинилась в разговор сидевшая напротив нас на диване Дира Мбтей-Джоро. – Защищает и от нехватки чая на рынке, и от колебания цен.
Я улыбнулась, давая понять, что полностью ее поддерживаю, но она посмотрела сквозь меня и повернулась к эйнаре.
– Разумеется, любой дефицит вашего несравненного чая невероятно расстроит нас. Впрочем, мы предвидим срывы торговых поставок во всех отраслях, учитывая сложившийся… климат.
«Неужели погодные условия разом ухудшились во многих странах и сельское хозяйство повсеместно терпит упадок?» – изумилась я про себя, но по тому, как заерзала сидевшая рядом со мной леди Мерхевен, догадалась – Дира намекала на политическую, а не метеорологическую обстановку.
– Надеюсь, на самом деле все не так страшно, – подала голос Дуана, но тут к нам присоединилась хозяйка саммита Сиован, и сразу же две дюжины глаз уставились на нас, а две дюжины ушей навострились, прислушиваясь к нашему разговору.
– Если беспорядки приведут к нехватке или полному отсутствию рабочих рук в сельскохозяйственных угодьях дворянства, то, конечно же, в этом году нам не миновать нехватки зерна и фруктов, а в следующем – вина и сидра, – сказала Сиован, и я наконец-то все поняла: их всех беспокоила Галатия. Я запунцовела и с трудом удержала чайную чашечку на блюдце.
Леди Мерхевен стрельнула в меня взглядом – молчите! Но ей не о чем было беспокоиться – я словно язык проглотила.
– Зерно! – Дира тряхнула головой. – Пусть госпожи из Серафа не обижаются, но без чая мы прожить сможем, а вот без зерна – нет.
– Начнем с того, что бунты рабочих, приводящие к подобным неслыханным беспорядкам, должны оказаться под запретом!.. – горячо воскликнула Сиован и вдруг прервалась на полуслове. Вероятно, ей, как хозяйке саммита, рекомендовалось ни во что не вмешиваться, а наоборот улаживать стычки и разногласия.
Но поздно – женщина из Западного Серафа в ослепительно синем шелковом платье, вышитом золотом, громко заявила:
– Торговля – это жизнь! Ни один протест не стоит того, чтобы вставлять ей палки в колеса.
– Любой протест рабочих, сражающихся за свои права, стоит того, чтобы причинить некоторые неудобства вашим винным погребам.
Все взгляды обратились к худенькой стройной женщине-квайсианке в белом платке, наглухо укутавшим ее голову.
– Речь не о том, что взроптала кучка вышедших из себя мужчин, – квайсианка обожгла серафку взглядом голубых глаз. – Речь о жизненно необходимом праве на свободу, праве на власть.
– Право на власть! – взвилась Дуана. – Это право определено в каждой из наших стран, разве нет?
– Да, и в каждой стране оно определено по-разному, – тихо, спокойно, обезоруживающе кротко ответила квайсианка. – Мы выходим из себя, если ущемляют права, которые мы сами себе даровали, но без зазрения совести ущемляем всеобщие права человека.
Мне почудилось, что она цитирует Кристоса, одну из лучших его теорий, поразительный сплав философской, политической и экономической мысли.
– Всеобщие права человека! – вздернула бровь Диана. – Вам ли, квайсам, придавленным пятою церкви, о них рассуждать?
Если она надеялась вывести квайсианку из себя, она прогадала.
– Права наши – в руках Создателя, – проговорила квайсианка. – И долг церкви – защищать эти права.
– Так или иначе, – не сдавалась Дуана, – а Восточный Сераф не может себе позволить – во имя своего же народа – поддерживать политические режимы, которые пренебрегают торговыми договоренностями. Бо́льшую часть зерна нам, как, впрочем, и Западному Серафу, поставляет Галатия.
– Нет никаких причин, – звенящим голосом вскричала леди Мерхевен, – бояться снижения поставок зерна из известных мне угодий!
– А многие ли угодья вам известны? – язвительно поддела ее Дира.
– Разумеется, как же иначе! – поспешно, наверное даже слишком, заверила леди Мерхевен.
– Никто не запрещает вам импортировать ячмень из Фена, – напомнила квайсианка.
– Вам прекрасно известно, что оно у них намного дороже, – непререкаемо заявила эйнара Дуана.
– Ах да. А еще мне прекрасно известно, что эйниры контролируют весь ввозимый в страну товар и получают немалые барыши от продажи этого товара как в Восточном, так и в Западном Серафе.
В воздухе повисло напряжение. Я же диву давалась мастерству квайсианки сохранять вежливый и обходительный тон и в то же время колко жалить своих собеседниц. Возможно, пригрезилось мне на миг, дала о себе знать грубоватая и прямодушная натура квайсов, однако выражение изумления и негодования на окружавших меня лицах подсказало мне, что эта девушка, даже если в словах ее и была доля истины, зашла слишком далеко.
Дира изящно, не издав и звука, поставила на блюдце чашечку чая. Мое же блюдечко, позвякивая, так и ходило ходуном.
– Леди Мерхевен, мне кажется, одной из вас сегодня здесь не хватает?
– Аннетт чувствует себя неважно, – ответила леди Мерхевен.
– Очень плохо. Я надеялась, мы обсудим некоторые касающиеся ее вопросы. – Дира наклонилась, чтобы вновь подхватить свою чашечку, но вдруг передумала и обернулась к леди Мерхевен: – Или вы выступаете от ее имени и мы с вами можем обговорить планы на ее будущее?
От чая у меня началась изжога и кисло засосало под ложечкой. Планы на будущее. Я мгновенно вспомнила о наказе Виолы помочь Аннетт каким угодно образом. Но Аннетт лежала в постели, некому было мною руководить, а сама я и понятия не имела, как направить беседу двух влиятельных дам подальше от темы, в которой обе плавали как рыбы в воде.
Леди Мерхевен слабо улыбнулась.
– Я была бы несказанно рада провести с вами пробные обсуждения, – произнесла она, по-видимому, заранее заготовленную фразу. Ни один мускул не дрогнул на ее лице: еще до отплытия «Кречета» она знала, чего от нее здесь ждут.
– Объединенные Экваториальные Штаты горячо поддерживают добрососедские отношения с Галатией, – заявила Дира: слова слетали с ее дипломатически натренированных уст легко и непринужденно. – Особенно в свете последних событий. Мы никогда не вмешивались и не намерены вмешиваться в дела других стран.
Дира склонила голову, указывая на квайсианку и Сиован, которые, отрешившись от словесных баталий, увлеклись сравнением вышитых узоров на своих сумочках.
– Галатия, со своей стороны, с неизменным уважением относится к Объединенным Штатам.
– Дабы и впредь поддерживать плодотворное сотрудничество наших стран, несколько молодых людей из благородных семей уже проявили некоторый интерес.
– Само собой, эти молодые люди должны происходить из достаточно  благородных родов, – с нажимом произнесла леди Мерхевен, напоминая, что, потеряв титул принцессы, Аннетт тем не менее осталась кузиной наследника престола. Та деловитость, с которой обе женщины оценивали Аннетт, словно две торговки рыбой – свой товар, повергла меня в трепет.
– Конечно. Полагаю, любой отпрыск наших самых знатных родов заслуживает только восхищения. Как, впрочем, и леди Аннетт. Но даже наши менее именитые дворяне намного более предпочтительны, чем выходцы из Пеллии или Фена.
Дира заученно рассмеялась, а я потупила взор – возможно, она намекала не только на то, что Теодор собирался совершить неподобающий ему мезальянс и жениться на простолюдинке, но и на то, что эта простолюдинка к тому же являлась презренной иностранкой.
Дира не стала развивать свою мысль, а я подавила желание оправдаться и заявить, что по духу своему я никакая не пеллианка, а истинная галатинка и, как и любая знатная дама, желаю своей стране только добра.
Но тут нас прервали.
– Владельцы зверинца прибыли несколько раньше назначенного времени, – послышался голос Сиован, – посему я предлагаю прямо сейчас познакомиться с нашей коллекцией. Там представлены как местные виды, так и экзотические животные, например дикий кот, обитающий в серафских горах, и гигантская саламандра – единственный содержащийся в неволе экземпляр.
Сопровождаемая толпой женщин, она поспешила к дверям, продолжая перечислять томящихся в клетках зверей, словно блюда в меню.
Поставив чайную чашку на передвижной столик, стоявший специально для подобных целей, я пролила несколько капель буроватой жидкости на белоснежно-белую скатерть. Коричневое пятно быстро впиталось в ткань. Не знай я, что это работа слуг, я бы тотчас промокнула его и застирала – если не сделать этого вовремя, скатерть будет безнадежно испорчена. Но, возможно, серафцам и дела до этого нет, одернула я себя. В конце концов я не у себя дома, не в этой развалюхе с протекающей крышей, где я не могла надышаться на каждое кухонное полотенце, на каждую дощечку для нарезки хлеба, понимая, что любая поломка, любое небрежение больно ударит по моему карману.
Я покинула комнату и незаметно проскользнула на тихий балкон с видом на фонтаны у входа в парк. В лучах солнечного света брызги, разлетавшиеся в воздухе, образовали радугу.
– Прошу прощения. Сегодня я вела себя несколько несдержанно перед представительницами Галатии.
Вздрогнув, я оглянулась и увидела квайсианку, сидевшую в уголке балкона.
– Вам не за что извиняться, – ответила я. – Вы имели полное право сказать то, что думаете, а они – отправиться поглазеть на диких котов и саламандр.
– Дикие коты и саламандры, – усмехнулась она. – Согласитесь, неплохая метафора для большинства делегатов этого саммита. Половина из них скалит зубы и огрызается, другая половина лежит по уши в грязи и поджидает жертву. Опять я за свое! Все время забываю, что я не в Квайсете. – Она улыбнулась, и в холодных голубых глазах ее зажглись радостные смешинки. – Я састра-сет Альба, дочь высокородного дома Преата, посвященная ордену Золотой сферы.
– Я… Я очень рада с вами познакомиться.
– Все эти звания – такая глупость, – расхохоталась она. – В вашем языке даже понятия такого нет – «састра-сет», в Галатии ведь не существует религиозных орденов. Наверное, будет проще, если я назовусь «верховной сестрой».
– Это сродни священнику?
– Ничего общего с этими несносными занудами. Я глава своего дома в своем ордене. В переводе на галатинский – дворянка с имением. Религиозные ордены отстранены от участия в официальных дискуссиях, поэтому здесь я состою в свите брата.
Я кивнула и вдруг сообразила, что забыла представиться.
– Я сопровождаю делегацию принца Теодора, мое имя Софи Ба…
– Я знаю, как ваше имя, – она рассмеялась, и лучики-морщинки разбежались по уголкам ее глаз. – Все знают Софи Балстрад, ведьму-белошвейку.
Прикусив губу, я отошла к белым колоннам балкона. В Квайсете – я это знала – строжайше запрещалось любое колдовство, и большинство квайсов питало к нему глубокую неприязнь. Однако Альба не выказывала ни вражды, ни отвращения.
– Вы верно меня охарактеризовали, – отозвалась я.
– А еще вы революционерка, да? – Альба тепло мне улыбнулась, но ее вопрос поставил меня в тупик.
– Не особо активная, – уклончиво ответила я.
– Ваш принц – реформатор, ваш брат – лидер революции, да вы в революции целиком и полностью!
«Ваш принц»  явно означало не только то, что Теодор – принц моей страны.
– Наверное, не стоит так откровенничать здесь, где полным-полно диких котов и саламандр, однако Квайсет и мой дом выступают за реформы. Мы не станем открыто поддерживать измену и революцию, но ваши идеалы нам близки.
Я не знала, что ей ответить. Мы были не на официальной встрече, не на переговорах саммита, но Альба, по-видимому, не бросала слов на ветер и говорила со всей серьезностью.
Засунув палец за кромку головного покрывала, она почесалась.
– Если бы вы знали, как мне не хватает в этой адовой жаре прохладных березовых рощ Квайсета. Вот возьмем и предложим провести следующий саммит зимой в Квайсете и посмотрим, как серафцам это понравится. А горячий чай – брр! Я заказала нам лимонад, вы не против?
Я согласно кивнула, мысленно радуясь, какую же невероятную союзницу я, возможно, нашла в лице этой странной квайсианки.

27

Утро, приветствуя меня, залило комнату ярким солнечным светом, и я пробудилась раньше, чем мне бы того хотелось. Вчера Теодор допоздна задержался на заседании, где обсуждал с двумя эйнирами из Западного Серафа импорт галатинских товаров и излагал свою позицию по вопросу Соглашения об Открытом море. Я уснула, так его и не дождавшись. И странное дело – хотя здесь мы спали в нескольких метрах друг от друга, разделенные смежной дверью, я скучала по Теодору гораздо сильнее, чем дома в Галатии, когда нас разделяла половина города.
Предвкушая, как сегодня мы с Джеем отправимся в университетскую библиотеку, я начала одеваться. На сей раз мой выбор пал на хлопковое платье. Жара не унималась, и несмотря на то, что шелка мои были легки и воздушны, в полуденный зной я в них прямо-таки задыхалась.
– Как эти серафки умудряются все лето ходить в шелках! – проворчала я.
Оникс, единственный мой слушатель, навострил уши и рысью припустил ко мне, шмыгнув через открытую балконную дверь.
– Да-да, ты очень милый котик. – Я нагнулась и погладила его между драными ушами – напоминаниями о лихих подвигах юности. – Но хватит об меня тереться – еще не хватало твоей шерсти на одежде.
Скрипнула, отворяясь, смежная дверь.
– Не возражаешь? – спросил Теодор.
– Конечно, нет. Вы что, вели переговоры всю ночь? – удивилась я, вглядываясь в его осунувшееся лицо.
– Если бы. Полезно слыть лучшими поставщиками зерна и вина – есть чем подпитывать воодушевление делегатов. – Теодор грузно осел на миниатюрную скамеечку возле туалетного столика. – Но вот это меня действительно тревожит.
И он бросил на столешницу письмо. Я подхватила его, узнав Виолин почерк.
– Отправлено сразу же после нашего отплытия, – заметила я и пробежала глазами текст. Дыхание мое пресеклось, горло сжалось – в столице Галатии вспыхнули беспорядки.
– Получается, волнения затронули не только южные провинции и портовые города, – прошептала я, припомнив каменные лица и красные колпаки горожан, их непоколебимую решимость.
– Выборы отменены. Дворяне всем гуртом сбежали из города. – Теодор помолчал. – Виола пишет про беспорядки, но что, если это не обычная смута?
Что, если это – революция? Невысказанная, но осязаемая мысль эта так и застыла в воздухе.
– Но ведь до войны не дойдет, – растерянно произнесла я. – Не может дойти.
– За неделю могло произойти что угодно, а мы будем последними, кто об этом узнает.
– Ты вернешься и все уладишь. А король?! Он ведь держит руку на пульсе, да?
– Я очень надеюсь, что король соблюдает закон и не сдается на уговоры Поммерли, Кресмонта и подобных им. Правда, немного странно, что он до сих пор мне ничего не сообщил. – Теодор побарабанил пальцами по туалетному столику: как по мне, дробь эта больше напоминала военный марш. – Мы могли бы вернуться. Я готов всецело довериться адмиралу Мерхевену и предоставить ему полномочия действовать от моего имени. Однако это насторожит остальных делегатов, они догадаются, что в Галатии далеко не все гладко.
– Но мы все-таки уедем?
– Нет, не сейчас. – Теодор вымученно улыбнулся. – Притворимся, что все в порядке, добьемся подписания Соглашения об Открытом море и поспешим прочь отсюда. Кстати, в этом одеянии ты смахиваешь на куртизанку во всеоружии.
– Очень смешно, – фыркнула я и взглянула на себя в зеркало: искусно уложенная прическа и тщательно подобранные украшения вкупе с корсетом и нижней юбкой и впрямь делали меня похожей на публичную девку, какими их обычно рисовали на шаржах.
– Отнюдь. Была б моя воля, ты бы сейчас щеголяла в ночной сорочке, а я в баньяне, и мы бы ели финики на балконе. – Он обнял меня за талию. – А впереди бы нас ждали долгие дни безделья и празднества…
– Ах, если б ты был богат и знатен! Ах, если б тебе не приходилось зарабатывать на жизнь! – в притворном отчаянии вздохнула я.
– Ах, если бы… Слушай, сегодня у меня намечено затяжное совещание по Открытому морю, а днем – форум по соглашению о военно-морской обороне и воинским укреплениям. На форуме будет адмирал Мерхевен, так что мое появление там будет выглядеть по меньшей мере нелепым. Мы ничего не можем поделать с восстаниями в Галатии, а вот проветриться нам, думаю, не помешает. Давай съездим днем на побережье, что скажешь? Как насчет того, чтобы отправиться на знаменитые пляжи Серафа и искупаться?
– Искупаться! – вскричала я. – Но я не взяла купального костюма!
– В Серафе купальный костюм не нужен, – улыбнулся Теодор.
– Да конечно! – из моего горла раздался булькающий смех. – Представляю, как развеселятся люди в купальниках, когда я бултыхнусь в лагуну в чем мать родила.
– А если я тоже так сделаю?
– С тебя станется, – скривилась я.
– Но поверь мне, я не шучу. Купальные пляжи – пляжи приватные. Прямо в воде построены небольшие кабинки, где ты можешь переодеться и искупаться, и никто тебя не увидит, если, конечно, у него нет подзорной трубы.
– Нет, вы только вообразите – извращенец с подзорной трубой, поджидающий момента, чтобы поглазеть на обнаженных женщин! Как мило!
– Ну, если ты не желаешь съездить на побережье…
– Еще как желаю! А еще больше желаю отправиться куда-нибудь с тобой хоть ненадолго.
– Значит, купание отменяется? – Теодор усадил меня на колено. – Я потрясен.
– Мне нужно одеться. – Я чмокнула его в щеку. – Тебе, кстати, тоже.
Письмо Виолы так и осталось лежать рядом с моей пудрой для волос. Судьба реформ висела на волоске, но мы ничего не могли с этим поделать.
Джей, прислонившись к чаше фонтана, поджидал меня в величественном мраморном холле в центральном корпусе дипломатической резиденции.
– Бесподобно выглядите, леди Софи! – отвесил он мне приветственный поклон. – Наш климат идет вам на пользу.
– Жаловаться не приходится, – ответила я. – Полагаю, здешние жители привыкли к подобной жаре, не так ли?
Здания, купальни на каждом шагу, легкая пища – серафская культура хорошо приспособилась к невыносимому зною.
– Вы непременно должны посетить Тарию. Впрочем, если леди Аннетт выйдет замуж за экваторианца, вы так или иначе туда съездите.
– Возможно, – сухо ответила я.
Мы отправились в путь. По дороге Джей рассказывал о своем доме, о необъятных лоджиях и верандах, где он спал, о златофрукте, растущем прямо напротив его спальни, чьи спелые плоды он срывал по утрам, не выходя из покоев. Прогулка наша длилась недолго. Улицы Изилди шли ровными линиями, и на каждой, хоть я и не могла прочитать их названия, висела табличка, написанная крупными буквами. Этот город был спланирован одним четким росчерком пера, а не собирался в кутерьме и неразберихе из разрозненных кусочков, как Галатия.
– Не каждый день увидишь подобное, – ахнула я, когда мы, свернув с широкой аллеи, увидели перед собой великолепное здание университета. – Я всегда думала, что наш Публичный архив – загляденье, но это… это нечто поразительное.
– Вы правы.
Джей ловко вел меня по запруженной народом улице. Лавочники толкали тележки, быки волокли повозки, кони тянули двухместные экипажи, носильщики тащили на своих широких плечах паланкины – и если бы не Джей, меня бы нещадно закрутило в этом водовороте жизни.
– А теперь прошу извинить меня за любопытство, – замялся он, – но я так плохо осведомлен о галатинских обычаях, касающихся… помолвок и замужества. Вы с принцем помолвлены?
Булыжная мостовая закончилась, и мы ступили на широкую пешеходную дорожку, ведущую к университету.
– Да. Мы официально помолвлены. – Я показала ему тонкую золотую цепочку на своем запястье. – У него такая же.
– Ах, это чудесно! – воскликнул он, рассматривая изящные звенья. – Квайсы обмениваются кольцами на свадьбе, серафцы, скрепляя помолвку, одаривают родителей. Мой отец надеялся, что, сопровождая делегацию, я многое узнаю про международные отношения и зарубежную культуру, но пока у меня больше вопросов, чем ответов.
– Как я вас понимаю, – вздохнула я, и мы вошли в атриум университетской библиотеки.
Я думала, что увижу здание наподобие Публичного архива Галатии – огромное помещение с полками, забитыми книгами и манускриптами. Но то, что предстало моему взору, превосходило всякое воображение – четыре трехэтажных строения, соединенных разбегающимися от центра двора мощеными дорожками.
– Смотреть страшно, да? – расхохотался Джей. – Не волнуйтесь, здесь все прекрасно организовано.
– Поверить не могу, – пробормотала я и последовала за Джеем к главному входу.
Университетская библиотека Серафа разительно отличалась от мрачного, холодного, серого Публичного архива Галатии – построенная из теплого песчаника, она утопала в солнечном свете, проникавшем через окна купола и застекленные крыши. По двору деловито сновали студенты и профессора, все в мантиях. Галатинские ученые позабыли про мантии давным-давно, но в Серафе до сих пор поддерживали эту традицию. Цвета, стили и знаки отличия наверняка могли многое поведать знатоку о владельцах мантий, я же пока уяснила только одно: студенты носили светло-серые или желтовато-коричневые одеяния, профессора – темно-серые и коричневые.
– Пойду спрошу, где найти то, что вас интересует, – сказал Джей. – А потом отыщу кого-нибудь, кто проведет меня в архив карт.
Я согласно кивнула. Мой взгляд задумчиво блуждал по широким библиотечным просторам, я восхищенно оглядывала толпы студентов, спешащих припасть к роднику знаний. Кристос пришел бы в неописуемый восторг от этого места, внезапно подумалось мне, и острая боль, смешанная с надеждой, кольнула в груди. Взяв билет в один конец, Кристос отплыл в Фен, но я верила, что настанет день, когда он проторит себе дорогу в Сераф.
– Лайат дхарит,  – произнес кто-то за моей спиной.
Я озадаченно обернулась – было странно услышать здесь пеллианское приветствие, означающее «Да улыбнется вам судьба» .
– Простите. Вай-на Пелли, я не говорю по-пеллиански, –  ответила я заученной, сотню раз повторенной в пеллианских кварталах Галатии фразой.
– Ох нет, это вы меня простите, – взмолился серафец в иссиня-черной с сероватым отливом университетской мантии. – Совсем вылетело из головы, что многие галатинцы имеют пеллианские корни. Вы принимаете мои извинения?
– Вам нет нужды извиняться.
– Ваш друг… экваторианец?.. спросил, можем ли мы помочь одной юной леди разобраться с пеллианскими текстами, вот я и решил, что она, должно быть, пеллианка. И ошибся.
– А он уже сломя голову помчался к картам, да? – рассмеялась я. – Что ж, Джей времени зря не терял.
– Хм… Я не поинтересовался, куда он направляется. Я изучаю древнюю Пеллию. Сегодня у меня выдалось свободное утро, так что я, не раздумывая, вызвался добровольцем.
– Не хотелось бы отрывать вас от занятий, – призналась я. – Боюсь, мои вопросы довольно сложны. Кроме того, я понятия не имею, где искать на них ответы.
– Значит, вы даже не смеете подступиться к вопросам, с которыми пришли сюда?
У меня аж дыханье перехватило от подобной колкости. Но я быстро пришла в себя – этот человек не намеревался нагрубить мне или меня обидеть.
– Я прибыла в Сераф с делегацией из Галатии. К сожалению, я далека от науки.
– Ничего страшного, – успокоил он меня. – Это честь – оказать помощь прибывшей на саммит знатной персоне, в чем бы данная помощь ни заключалась.
– Не хочу вводить вас в заблуждение, – после некоторого раздумья осторожно заметила я, – но это вопросы личного характера, к саммиту они не имеют никакого отношения.
– Неважно, – улыбнулся он.
– И я… я не знатная персона.
– Принимать иностранные делегации – великая честь для нашего города. А помочь вам – честь для любого из нас.
Я припомнила палатку Эйомы на Шелковой ярмарке, ее немного настырное радушие – казалось, отвергни мы ее гостеприимство, и она покроет себя несмываемым позором. Меня мучила совесть за то, что я пользуюсь великодушием этого человека в корыстных целях, но я хотя бы честно попыталась ему об этом сказать.
– Что ж, благодарю вас. Я – Софи Балстрад. Сопровождающая галатинской делегации, – запоздало добавила я, подумав, что надо бы как-то себя отрекомендовать.
– Корвин ад Фира, – поклонился он. – Магистр пятого курса, ассистент.
Не поняв, что это значит, я просто кивнула в ответ.
– Я специализируюсь на древней Пеллии, особенно на периоде развития пеллианского языка после колонизации полуостровов Восточного Серафа.
– Невероятно. А я… – Я расправила плечи: стыдясь своего ремесла, я ничего не выиграю, так почему бы не вызвать к себе уважения, показав, что мне есть чем гордиться. – Я – чародейка. Полагаю, вы знакомы с колдовскими обрядами?
– Да, – распахнул Корвин глаза. – Практика наложения проклятий и околонаучные сомнительные теории, связанные с подобными обрядами, сплошь и рядом упоминаются как в древних, так и в современных пеллианских текстах. Значит, все это – взаправдашняя правда?
Его почти мальчишеский восторг и эта детская, сказанная на серафском фраза, непереводимая на галатинский язык, вызвали у меня улыбку.
– Совершенная правда. Теория волшебства изучена недостаточно хорошо, и я хотела бы воспользоваться вашим кладезем научной мысли, чтобы пролить свет на некоторые тайны. Я вознагражу вас за труды… – добавила я, даже не подозревая, как в Западном Серафе, не говоря уже об этом университете, решаются денежные вопросы.
– О да, конечно. Я… я не возьму денег за работу, которую выполню в стенах этого университета. Однако… Не сочтите меня наглецом, но если моя помощь окажется вам кстати, не соблаговолите ли вы сотворить для меня чару? – Он густо покраснел. – Прошу простить меня, если ваше искусство не продается.
– Нет, нет, продается, да еще как! – Я чуть со смеху не покатилась, представив, что Корвин обо мне подумает, если узнает про мое ателье. – С радостью услужу вам. Я вшиваю чары в изделия из ткани. Скажите, какую чару вы бы хотели, и я с превеликой радостью окажу вам услугу, если на то хватит моего мастерства.
– Я никогда не слыхал и не встречал в древних текстах упоминания о зачарованной ткани, – улыбнулся он. – Давайте пройдем в отдел библиотеки, посвященный Пеллии – он в восточном крыле, – и поищем там.
Я последовала за ним: через просторные вестибюли, мимо двориков с крытыми лоджиями и мозаикой из сине-зеленых камней, изображавшей море и пляжи. Я была наслышана про серафское побережье, самое дивное в мире, однако, если не считать нашего поспешного прибытия в порт, красоты серафского ландшафта я видела только на мозаичных панно и фресках, в изобилии украшавших здешние интерьеры.
– Итак, – провозгласил Корвин, когда мы уселись на скамью возле до блеска начищенного стола, – что же вы все-таки ищете?
Я заколебалась: вопрос, который когтями скреб мою душу, был таков – что стряслось с моей способностью создавать чары, отчего тьма вплетается теперь в нити света и почему волшебство, такое же естественное для меня, как дыхание, вдруг вышло из повиновения? Но разве могла я признаться в этом Корвину?
– Я ищу знаний, – тщательно подбирая слова, выговорила я. – Когда мы накладываем чары, мы… хм… преобразовываем свет… добро… в нечто, нас окружающее. Когда мы накладываем проклятия, мы преобразовываем тьму. Хотелось бы больше узнать про эти… стихии. Можно назвать их стихиями?
Склонив голову, Корвин некоторое время обдумывал услышанное.
– Да, полагаю, что да. А, я понял, с чего начать! С тирати . О тирати писалось в древних религиозных текстах пеллианцев. Оно олицетворяет равновесие мироздания.
– Очень интересно, – сказала я, и Корвин, метнувшись к полкам, вскоре вернулся со стопкой книг.
Вспомнив слова Нии, как трудно переводить пеллианские тексты, я набралась терпения и приготовилась ждать.
– Ага… а вот и диаграмма, – произнес Корвин, протягивая мне книгу с рисунком сферы, разделенной стрелочками на четыре огромных квадранта. – Символическая, естественно. Тирати – единство всего сущего, ибо сказано, что нет ничего нового под солнцем и что есть, то и было, а что будет, то уже и существует в той или иной форме.
– Не так уж и трудно это понять, – вежливо согласилась я.
– Да-да, – рассмеялся Корвин. – Прославленные физики даже придумали для этого определение – закон сохранения материи. С самого начала времен, с момента возникновения мира, материя была конечной, имеющей пределы. Мы можем преобразовывать ее, но не можем творить нечто из пустоты.
– Понятно, – протянула я, вглядываясь в страницу. – А эти вот четыре части, они что-то вроде материи?
– Не совсем. Они и есть тирати – то, что повелевает материей. Есть свет и есть тьма, которые вы уже упомянули, и свет соотносится с некоей субстанцией, с веществом, а тьма – с пустотой, с вакуумом. И всех их пронизывает энергия.
Я напряженно всматривалась в рисунок. Разумеется, какие-то черточки и штрихи, сделанные чернилами, выбивались из общей картины, но в целом все было указано абсолютно верно. «И человек, далекий от колдовских практик, – подумала я, – никогда до конца не поймет, что свет и тьма существуют в действительности, что они осязаемы, как вещество и вакуум, что их можно увидеть, можно почувствовать».
– А эти элементы, они взаимосвязаны? Каким образом они возникают, точнее, всплывают? Как они соединяются с предметами?
– Они просто существуют, как вещество и вакуум, как бытие и небытие. – Корвин сжал губы. – Но вот что я не совсем понимаю, и, возможно, вы меня в этом просветите – мы воздействуем на материю, преобразуем ее из одной формы в другую, и мы управляем энергией. Свет и тьма на первый взгляд просто равновесные потоки, однако вы утверждаете, что управляете ими так же, как мы управляем энергией.
– Да, верно. Создавать чары – не то же, что лепить горшки из глины. Я словно беру полоску света и привязываю ее к чему-нибудь.
– Значит, структуру света вы не меняете.
– Нет. Свет остается таким же, каким и был. Я не создаю его, я его не меняю, я просто использую его, как и все чародейки.
– А черные маги точно так же накладывают проклятия, – добавил Корвин. – Свет и тьма не самые удачные определения.
– Да, – быстро согласилась я. – Думаю… Я только сейчас поняла, что мы просто воспринимаем их как свет или тьму, но с физической точки зрения они не являются ни тьмой, ни светом, ведь свет – это энергия, верно?
Корвин кивнул.
– А тьма, наравне с тьмой в наглухо закрытой бочке, – это отсутствие света, другими словами – ничто, пустота.
– Таким образом, в тирати свет и тьма являются независимыми сущностями, а не просто разными наименованиями одной и той же субстанции, образующей сферу.
«Интересно, – подумала я, – как же мне тогда их назвать? Добро и зло? Черное и белое? Удача и неудача? Нет, все не то».
– А как они соотносятся друг с другом? – поинтересовалась я. – Находятся в гармонии или враждуют?
Корвин припал к книге, перелистнул несколько страниц и покачал головой.
– Мы пошли с вами по неверному пути. Они такие, какие есть. Они не воюют и не дополняют друг друга, они друг друга уравновешивают.
– А любая чародейка, соответственно, нарушает это равновесие, так?
– Вероятно, надо спросить у них. – Корвин указал на три книги на столе. – Это религиозные трактаты, посвященные теории и природе чародейного волшебства. Древние верили, что чародеи сродни кузнецам, прядильщицам или аптекарям, работающим с исходным веществом, – они точно так же преобразуют материю.
Я слушала его, открыв рот, хотя и была немного разочарована. Все указывало на то, что ни само тирати, ни свет, знакомый мне с рождения, ни тьма, познанная мною недавно, не лишали меня способностей накладывать чары.
– Я догадываюсь, что еще нам следует почитать, – сказал Корвин. – Может, у вас тоже родились какие-нибудь идеи?
– Только одна, – неуверенно ответила я. – Мое ремесло – создавать чары. Однако, насколько я понимаю, наши предки чаще всего налагали проклятия. Предлагаю не ограничиваться только чарами.
Он задумался, кивнул и исчез – почти на целый час. Я же погрузилась в разглядывание ученых и мозаики на стенах. Когда Корвин вернулся, я придирчиво изучала стиль серафской мантии на фигурном горельефе одной из каменных стен.
– Вот несколько книг, – запыхавшись, произнес Корвин. – Точнее, не книг, манускриптов. Я их обожаю, они такие старинные. – Он застенчиво улыбнулся. – Читая книги, порой забываешь, что они написаны столетия назад. Иное дело свитки – разворачиваешь их и только о том и думаешь, сколько же тысяч лет прошло с тех пор, как их кто-то написал.
– Ничего подобного я никогда не видела.
– А я ни разу не видел, как накладывают чары или проклятие. И не умею декорировать складками вот это… Как называется то, что на вас надето?
– Карако. – Я провела рукой по оборчатому рукаву жакета из набивного ситца, отдавая должное его предупредительности и тому, сколь быстро он постиг глубину моей необразованности и понял, как невыносимо тяжело мне вобрать в себя всю ошеломляющую массу предлагаемых им знаний.
Весь следующий час мы корпели над свитками. В большинстве из них описывались захватывающие чародейные обряды, относящиеся к тирати, уже упомянутому Корвином. Однако свет и тьма рассматривались в них как совершенно раздельные управляемые сущности.
– Вряд ли нам это чем-то поможет, – вздохнул Корвин, – но это очень редкий свиток, рассказ о колдовских ритуалах, написанный одной из чародеек. Он и сам по себе очень любопытен.
Манускрипт представлял собой дневник о нескольких годах чародейства некоей женщины и велся, если верить Корвину, либо для самообучения, либо для коммерческих целей. Чародейка в основном работала с проклятиями, но также налагала и чары. Как и современные кудесницы, древняя чародейка использовала для своих целей исключительно глиняные таблички: наложив проклятие или чару на непросохшую глину, она затем наставляла заказчика, как эту табличку носить, куда вешать или закапывать, чтобы достичь желаемого результата.
– А вот это очень необычно, – произнес Корвин, указывая на отрывок текста посреди свитка. – Ее дом сгорел дотла, а ее дочь погибла в огне. Не совсем понимаю, зачем она упоминает об этом, если намеревалась использовать дневник для коммерческих целей. Возможно, она пыталась объяснить, какие потери и какой убыток она понесла.
Он продолжил читать и одновременно вкратце переводить прочитанное.
– А вот тут она жалуется, что ее колдовское искусство словно поразила чума и ей теперь сложно чародействовать, поэтому она вынуждена прикрыть лавочку на несколько месяцев… Но она возвращается…
– Почему сложно? – прервала его я срывающимся звонким голосом.
Корвин изумленно покосился на меня.
– Возможно, вы мне сами растолкуете, о чем тут речь: она утверждает, что проклятия вышли из повиновения, а свет чар смешивается с тьмой. И чтобы создать одну-единственную табличку, у нее теперь уходит слишком много времени.
Дрожащими руками я осторожно прикоснулась к свитку. Эта женщина, рожденная, возможно, тысячу лет назад, испытывала то же, что и я. Значит, мое предположение, что меня постигла кара за наложение проклятия, неверно – древняя чародейка, столкнувшаяся с трудностями в колдовстве, с завидной регулярностью творила как проклятия, так и чары.
Корвин продолжал читать и сжато переводить мне текст, но ничего занимательного в нем больше не обнаружилось. После некоторого перерыва женщина вернулась к чародейству, и, прежде чем манускрипт подошел к концу, мы узнали о еще одном годе ее жизни.
– А что потом? – спросила я. – Это конец ее работы или ее жизни?
– Скорее всего это конец свитка. Если и существовало продолжение ее дневника, оно не сохранилось.
Вот так – стоило только приоткрыть дверцу в прошлое, как она тотчас и захлопнулась. И все же эта неизвестная чародейка кое в чем мне помогла.
– Она не могла колдовать после пожара, унесшего жизнь ее дочери, – сказала я. – Она упоминает, что, как ей кажется, именно эта утрата, это потрясение и привели к потере ее колдовских способностей?
– Настолько далеко она в своих рассуждениях не заходит, – покачал головой Корвин, перечитав отрывок. – Да и какое отношение личные переживания имеют к коммерческим операциям?
– Чародейство – это не просто коммерческие операции, – заявила я во всеуслышание, непоколебимая в своей правоте. Создавать чары – это вам не канавы копать и не репу выращивать. В чародейство вкладывают душу, оно немыслимо без личных переживаний.
– А, вот вы где! – Из-за угла, размашисто шагая, появился Джей. Зычный голос и широченная улыбка, казалось, делали его намного выше и больше, чем он был на самом деле.
– Мы вот-вот закончим, – предупредила я. – Вы не могли бы немного подождать?
Джей согласно кивнул и прислонился к огромному окну, высматривая небольшую стаю декоративных венценосных голубей, клюющих во дворе зерна.
Покопавшись в складках мантии, Корвин вытащил часы, прикрепленные к поясу.
– К великому сожалению, мисс Балстрад, вынужден откланяться. Меня ждут ученики, я должен провести опрос. Тысяча извинений.
– О, прошу вас, не извиняйтесь, вы были так добры ко мне. Я отняла у вас кучу времени. Какую чару мне для вас сотворить?
– Мне бы не помешала чара на удачу, – признался он. – У меня на носу экзамены, от которых зависит моя дальнейшая карьера в университете, и… я так легко впадаю в панику. Все что угодно, хотя бы платочек, который я мог бы положить в карман.
– Только на удачу? Я могла бы соединить ее с чарой на… хм… невозмутимость, успех – да с какой угодно.
– В самом деле можете? – Он распахнул глаза. – В древних свитках упоминаются лишь чары на удачу и неудачу. Тогда, может, с чарой на достаток или на любовь. Что-нибудь простенькое.
– Если верить словам моих заказчиц, я способна творить не самые заурядные чары. Хотя, может, дело не в моем колдовском искусстве, а в миниатюрных стежках декоративной вышивки.
– Все может быть, – смущенно пробормотал он. – В общем, все что угодно, лишь бы оно помогло побороть страхи тому, чья жизнь зависит от умения складно выражать свои мысли и проходить тесты.
– Возьмусь за дело, не откладывая в долгий ящик, – заверила его я. – Как мне с вами связаться? Я бы хотела еще немного поизучать древние тексты, ну или хотя бы отдать вам платок.
– Оставьте сообщение в почтовом отделении университета. На имя Корвина ад Фира, Мир Кей. – Он быстро набросал на листочке имя и адрес. – Кей-холл – мое место обитания.
Я спрятала листочек в карман и махнула Джею. По дороге домой он болтал о картах, об архитектуре Изилди и беспрестанно – невзначай, вскользь, недомолвками – сводил разговор к Аннетт и своим на нее планам. Я отвечала невпопад, у меня из головы не выходила та пеллианка, чья жизнь, полная утрат и борьбы, словно в зеркале, отражала мою собственную.

28

Теодор поджидал меня возле запряженного серафского экипажа – легкого открытого кабриолета, прокатиться в котором по раскаленным от полуденного зноя улицам представлялось одним удовольствием, не то что в наших закрытых галатинских колясках.
– Мне ужасно стыдно, – призналась я, потуже завязывая ленты шляпы, – что мы не пригласили Аннетт. Но, сказать по правде, я хочу остаться с тобой наедине.
– Так же, как и я, – доверительно сообщил мне Теодор.
Мы выехали за пределы города, и лошадки затрусили по широкой дороге. В отдалении мерцало море.
– Мне кажется разумным, – продолжал Теодор, – чтобы сегодня пару часов за ланчем Галатию представлял не я, а Аннетт. У нее это получится гораздо естественнее.
Я вопросительно приподняла бровь.
– Тяжелое выдалось утро, – вздохнул Теодор. – Признаюсь, получив дурные новости из Галатии, я чуть голову не потерял.
– Что еще случилось? – вздрогнула я и с испугом посмотрела на кучера – пристойно ли обсуждать подобные вопросы при посторонних?
Проследив за моим взглядом, Теодор беспечно махнул рукой.
– Ничего, что стоило бы скрывать. Никаких новых бунтов. Строго говоря, новости экономического характера, и пришли они из Объединенных Штатов. Экваторианцы заявили, что крепленые вина урожая прошлого года, которые им обычно доставляются в Среднелетье, они так и не получили. Услышав это, половина делегатов пришла в смятение: они вообразили, что беспорядки уже отразились на нашем экспорте, и предрекли всем голодную смерть – мол, осенью мы сорвем и поставки зерна.
– И весь сыр-бор из-за недополученных элитных вин?
– Этих серафцев и экваторианцев хлебом не корми, дай сгустить краски. У них давние прочные связи с галатинской элитой, так что любые волнения и даже осуществляемые властью реформы так или иначе сказываются на них.
– Они опасаются, что подорожают импортные товары.
– Боюсь, все не так просто – если мы пересмотрим наши взгляды на аристократию и монархию, на правящий класс и простолюдинов, это может отразиться и на других странах: народ и там потребует перемен.
– Как бы там ни было, – задумчиво произнесла я, – но многое из того, что Кристос писал в своих памфлетах, он почерпнул из трудов древних пеллианцев и зарубежных мыслителей. Мы ведь живем в открытом мире.
– Полагаю, что да. Хотя я бы его сейчас ненадолго закрыл.
Поняв намек, я тяжело вздохнула и погладила его по руке.
Перед нами расстилался дивный вид: море, поражающее насыщенной голубизной, не передаваемой никакими красками, деревья с изумрудно-зеленой листвой, ярко-желтые цветы, стелющиеся по склонам невысоких холмов, капризный берег, манящий то необъятными пляжами с белесым песком, то узкой полоской суши, заросшей деревьями и оплетенной виноградной лозой.
Экипаж подкатил к дорожке, выложенной из песка и камня, и кучер натянул вожжи. Лошади встали. Кучер что-то сказал Теодору, тот кивнул и помог мне сойти на землю.
– Дальше карета не пройдет, завязнет в песке, но это и есть то место, в котором мне советовали побывать.
Кучер окликнул нас, протянул Теодору простую холщовую сумку и что-то произнес по-серафски. Теодор расхохотался.
– Сумка для туфель. Он советует нам разуться, иначе наберем полные чулки песка.
Я покатилась со смеху – что может быть лучше! – разулась и, засунув руки в прорези карманов, подхватила юбки, чтобы они не волочились по песку.
– Ты словно крестьянская девчонка во время сбора урожая, – усмехнулся Теодор. – Такие соблазнительные юбчонки…
– Может, с моей легкой руки они войдут в моду в Галатии, когда мы туда вернемся?
– Только с твоей руки и войдут. – Он забросил сумку на спину и взял меня за руку.
В удивительно теплом и мягком песке мои ноги утопали почти по щиколотки. Дорожка вилась между разросшихся зеленых кустарников, цветущие деревья источали сладкий пряный аромат. Внезапно дорожка вильнула в сторону, и мы очутились на просторном пляже, окаймленном каменной, доходящей до самой воды грядой.
– Отличный тебе дали совет, – вдохнула я полной грудью и присела на камешек, чтобы насладиться столь великолепным пейзажем, что казалось, его создала искусная рука художника, а не сама природа.
– Я иду в воду, – предупредил Теодор.
– Что?
– Только не говори, что не хочешь поплескаться в воде. Обещаю, нырять с утесов голышом в море я не собираюсь.
– Ты будешь купаться прямо в одежде?
– Да я только ноги промочу. Место тут укромное, и все же серафцам, делегатам саммита, оно хорошо известно. Не удивлюсь, если кто-нибудь из них тут нарисуется, так что нельзя терять ни минуты нашего уединения.
– Уединения тут не так уж и много, – рассмеялась я. – А это безопасно – плескаться в воде?
– А что случится, если ты побродишь по щиколотку в воде?
– Ну, не знаю. Меня загрызут мелководные серафские акулы?
– Лунные акулы с половинчатым плавником водятся только в северных водах Серафа. Они ведут ночной образ жизни и питаются исключительно рифовым окунем и полосатой рыбой-луной.
Полная сомнений, я все-таки последовала за Теодором и зашла в воду. Галатинское побережье, особенно в черте города и ближайших его окрестностях, не годилось для купания. А в бурлящую, стремительно несущуюся реку, окружавшую город, мне даже страшно было опустить палец – настолько она была грязной. Здесь же совсем иное дело – передо мной расстилалось чистое море.
Изумительное, безбрежное, чистейшее море, поправила я себя, погружая ноги в прохладные воды. Закружились, щекоча мои щиколотки, крошечные водовороты, и я пожалела, что нельзя зайти глубже и, не колеблясь, отдаться на волю целомудренной синеве, омыть свое тело и с головой нырнуть в истинную, безупречную красоту.
Теодор приблизился, нежно притянул меня к себе и так жарко поцеловал, что я чуть не рухнула в воду. Да черт с ним, если б и рухнула!
– Я люблю тебя, знаешь? – прошептал он, склонившись надо мной.
Согласно буркнув, я страстно прильнула к его губам, желая слиться с ним воедино, окунуться в него, словно в соленое море. Юбки мои упали в воду, но меня это ничуть не взволновало.
– Я хочу тебя, – шепнула я, прекрасно сознавая, что не сыскать мне тех слов, не поведать ему о том, как хочу я его – не просто сейчас, не только в моменты уединения или минуты мимолетной радости, но – навсегда, на всю нашу жизнь, неразрывно друг с другом связанную.
Конечно, он понял мои слова буквально, в лоб, и прижался ко мне всем телом. И хотя предаваться чувствам здесь, на глазах всего мира, казалось немыслимым, я не могла оторваться от Теодора и целовала его, как безумная.
Резкий хлопок заставил нас отскочить в разные стороны.
– Что это? – задыхаясь, спросила я.
– Похоже на выстрел. Местные охотники в лесу?
– Возможно. – Я выкарабкалась на сушу, не обращая внимания на песок, цепляющийся к мокрым ногам, и на влажный подол, облепивший щиколотки.
Теодор, не произнеся ни слова, взял меня за руку, и мы поспешили к карете. Песок больше не вызывал у меня умиления, а, наоборот, приводил в отчаяние – пока мы, спотыкаясь, бежали к экипажу, он впивался во влажную кожу, маленькими смерчами вихрясь у наших ног. На полпути мы встретили кучера.
– Живы? – запыхавшись, спросил он на галатинском.
Теодор ответил ему на серафском, и они обменялись несколькими фразами, пока я испуганно озиралась.
– Все в порядке. – Теодор наконец-то сообразил, что я не понимаю, о чем они говорят. – Стреляли в лесу. Возница думает, это не охотник, однако из леса никто не выходил.
Пока мы возвращались по дорожке к экипажу, кучер сказал что-то еще, но Теодор только кивнул в ответ.
Добравшись до главной дороги, мы увидели, что карета исчезла.
– Какого черта? – вскипел Теодор, резко обернувшись к вознице, застывшему с вытянутым, мертвенно-бледным лицом.
Теодор повторил свой вопрос на серафском, но кучер слабо покачал головой и вдруг что-то зачастил дробной скороговоркой.
– Нет, нет, вы – нет… Я – нет… Хватит! – Теодор повернулся ко мне. – Он думает, я его накажу и уволю, решив, что это его вина.
– Кто-то угнал карету, – сказала я. – Уверена, этот же кто-то выпалил из ружья, чтобы кучер ушел и дал ему время спокойно украсть экипаж.
Теодор кивнул и оборотился к кучеру. Я же тем временем разглядывала дорогу, ведущую к дипломатической резиденции: до моря мы добирались довольно долго, и хотя я не сомневалась, что у нас хватит сил проделать обратный путь пешком, мысль об этом не вызывала во мне никакого энтузиазма. Солнце палило немилосердно, и ощущение морской свежести мгновенно испарилось из-за удушающего зноя и невыносимой влажности. Но что хуже того – мы остались одни-одинешеньки и безо всякой охраны.
Наш возница производил впечатление честного малого, однако кто его разберет – с таким же успехом он мог оказаться конокрадом или разбойником, заманившим нас с Теодором в ловушку.
– Делать нечего, пойдемте пешком. Может, встретим кого-нибудь по дороге, и нас подберут из жалости, – сказал Теодор, сам не веря своим словам.
Набившийся в чулки песок нещадно кусался, солнце жарило изо всех сил, а мы брели по главной дороге, вспоминая прохладу и тень густых зарослей, росших возле дорожки, ведущей к пляжу.
– Черт, черт, черт, – сквозь зубы чертыхался Теодор. – Мы наверняка опоздаем к ужину, а на нем будут обсуждать предложение Западного Серафа по Соглашению об Открытом море. Я должен присутствовать на этой встрече.
– А кто-нибудь мог захотеть, чтобы ты ее пропустил? – Я схватила его за руку.
– Черт подери! Все возможно. Хотя я не имею ни малейшего представления, кто. Может, тот, кто считает, что Мерхевен лучше представит их интересы? Больше ничего на ум не приходит.
Следующую милю мы прошли в молчании, а когда поднялись на небольшой холм, увидели плантацию: широкое поле, низкий, бесформенный, длинный дом из камня, разросшиеся высоченные деревья и невысокие кусты.
– Апельсины, – догадалась я, когда мы подошли поближе. – А что это за кусты?
– Думаю, это лимонник. Ягоды плохо переносят транспортировку, поэтому я видел их только в засушенном виде.
Мы вошли в поместье, и рабочие, присматривавшие за лимонником, настороженно уставились на нас. Спасаясь от жары, они повязали головы белыми льняными тряпицами, сняли рубашки и остались в простых некрашеных брюках из льна. Я старалась не оглядываться на них, но меня снедало любопытство. Я знала, как вкалывали, не жалея сил, на сельскохозяйственных полях Галатии нанятые работники: хозяин земли, аристократ, вначале предоставлял работу жителям ближайших деревень и лишь затем – батракам, кочующим по плодородным долинам Галатии с плантации на плантацию в сезоны посева и сбора урожая. Интересно, думала я, здешние ли это рабочие или чужаки, которые приехали сюда, чтобы выполнить определенную работу и через неделю уехать? Сколько они получают?
Перед домом владельца, оплетенная поверху ярко-красными вьющимися розами, стояла беседка со скамеечками.
– Подожди здесь, – шепнул Теодор, когда мы подошли к дому. – Вдруг хозяева окажутся не особо любезными.
Теодор постучал в дверь и быстро-быстро заговорил по-серафски с выросшим на пороге мальчиком, одетым, как и слуги в дипломатической резиденции, в белую ливрею. Пока Теодор стоял на крыльце, я рассматривала работников. Они обрезали ветви, собирали ягоды и сгребали сухую листву к основанию кустарников. Время от времени кто-нибудь из них, такой же любознательный, как и я, искоса посматривал в мою сторону. Нас разделяла всего лишь горстка громадных красных цветов, но мне мерещилось, что расстояние между мной и рабочими, составлявшими здесь основную массу населения, гораздо, гораздо больше. Я прибыла в Сераф уверенной и убежденной, что непременно познакомлюсь с культурой и обычаями разных стран. Однако запертая в стенах дипломатической резиденции, где я общалась исключительно с высшими представителями иностранных государств, я не особо пополняла свой багаж знаний.
Этим работникам, как и галатинским беднякам, ничего не перепадало ни от богатств высших слоев общества, ни от политической власти. Однако батраки Галатии, если верить Байрону Бордеру, имели организацию, сплотившую, при помощи писем и самодельных красных колпаков, разрозненных борцов-революционеров в единый союз. Возможно, высокородные эйниры и эйнары, с которыми я свела знакомство на саммите, обычных рабочих и не замечали, но я-то видела их, видела их силу, их численность, их величие.
– Надсмотрщик запрягает повозку. Как только она будет готова, помчимся в резиденцию, – оповестил меня вернувшийся Теодор.
– Странно, что нас не пригласили в дом.
– Хозяева в отъезде всей семьей. Надсмотрщику разрешено пользоваться хозяйским оборудованием, но приглашать незваных гостей в дом – таких полномочий у него нет.
Надсмотрщик оказался гибким рябым мужчиной. Оспинки, в изобилии покрывавшие его бронзовое, выдубленное солнцем лицо, отливали темно-коричневым цветом. Он и кучер взволнованно обсуждали, каким образом вернуть повозку обратно на плантацию.
– Рабочие, – зашептала я на ухо Теодору. – Пусть кто-нибудь из них поедет с нами.
Теодор качнул головой.
– Большая часть работающих здесь батраков связаны договором либо с самим плантатором, либо с биржей труда. Они отдали себя в кабалу, чтобы оплатить долги или штрафы. Им ни за что не доверят хозяйскую повозку – слишком велика честь.
Я оглядела обряженных в холщовые одежды работников, гнущих спины, закабаленных долговыми обязательствами. Если на всех плантациях Западного Серафа, где выращивают златофрукт или лимонник, используется рабский труд, то нечего удивляться, что сильные мира сего трепещут, услыхав пламенные призывы народных вождей Галатии.
– Мы успеем на твою встречу? – спросила я Теодора.
– Не знаю, – вздохнул он. – Надеюсь, Мерхевен не сморозит какую-нибудь глупость.

29

Мы вернулись за четверть часа до ужина. Теодор повязал свежий шейный платок, причесался и, словно по волшебству, превратился в респектабельного дипломата, даже не переодевая дорожного темно-серого костюма: восхитительная камвольная ткань пережила все неприятности этого дня без единой складочки. Мне же этих пятнадцати минут было явно недостаточно, чтобы заменить измятый хлопковый карако на солидное шелковое платье, вычесать из волос песок, соорудить прическу и напудриться, поэтому на ужин Теодор отправился без меня.
Я заказала еду в покои, понежилась в ванне и улеглась, полуобнаженная, на кровать, позволив свежему ветерку, струящемуся сквозь открытую балконную дверь, просушить мои мокрые волосы. Оникс немного послонялся по кровати, упрашивая меня почесать его за ушком и под подбородком, а затем повалился на бок и задрых.
Я даже не заметила, как провалилась в глубокий сон, и только когда солнечные лучи, пронзив тончайшие занавески, пробудили меня, поняла, что проспала всю ночь. Ноги мои ныли от усталости: в городе мне частенько приходилось бегать по делам, однако городские улицы – это одно, а затяжные пешие прогулки по побережью – совсем другое, кроме того, в нескольких местах, там, где я кое-как смахнула песок, прежде чем натянуть чулки и туфли, мои ноги оказались стерты в кровь. Тело ломило. Поднявшись, я доковыляла до двери, разделявшей наши с Теодором комнаты, и тихонько постучала. Дверь мгновенно распахнулась.
– Я не хотел будить тебя, – произнес Теодор, врываясь в мою комнату. Выглядел он так, словно провел бессонную ночь: осунувшийся, поникший, в том же самом костюме, что был на нем вчера. – Ты не поверишь, что я видел за ужином.
Глядя на него, я подумала, что за ужином ему примерещился призрак или вурдалак.
– Что ты видел?
– Чары.
– Чары? – Я медленно осела на кровать.
– Создаваемые музыкой. Подобные моим. – Теодор запустил руку во всклокоченные нечесаные волосы: косичку он заплести забыл. – За ужином играли музыканты. Когда делегат от Серафа начал излагать серафскую точку зрения на Соглашение об Открытом море, я подумал, они прекратят пиликать, но этого не произошло. И вдруг я ощутил легкость, словно выпил слишком много вина. Делегат говорил, и все, что он говорил, представлялось мне верным и прекрасным.
Теодор замолчал. Уставившись в пространство задумчивым взглядом, он, казалось, заново переживал случившееся.
– А затем я увидел их – золотые нити, снующие по комнате, обволакивающие нас, связывающие нас воедино.
– И кроме тебя, никто их больше не видел, – прошептала я, вцепившись в покрывало. – Не тебя они вчера боялись за ужином, а меня!
– Ты права. Тебя. Им ведь известно, что ты чародейка и способна заметить чары… – От отвращения у Теодора перехватило горло. – А потом делегат предложил нам проголосовать – прямо там, не сходя с места. Необычно, скажу прямо, хотя и разрешено протоколом. Мне хватило присутствия духа, чтобы отклонить его предложение, но, бог мой, Софи, таким образом они могли бы прибрать к рукам весь саммит и заставить всех плясать под свою дудку!
– А чары сработали? – спросила я, припомнив и торговку балладами в Галатии с ее неумелыми попытками чародейства, заставившими меня выудить из кармана монетку, и Теодора, чьи чары я с легкостью переносила по своему выбору на все что угодно. Но их музыка в отличие от здешних умельцев-музыкантов никого ни к чему не принуждала.
– Не уверен. Не помню, как долго все это продолжалось, у меня просто голова шла кругом. Но когда я отклонил его предложение, серафец изменился в лице – так он был потрясен. К счастью, природная осмотрительность делегатов взяла верх над колдовством, и они меня поддержали.
– Возможно, эти музыканты не самые сильные чародеи.
– А может, они сотворили не самые сильные чары. – Теодор грузно навалился на столбик кровати. – Впрочем, неважно. Это… это ни в какие ворота не лезет. Этого нельзя допустить.
– Что ты собираешься делать?
Теодор сжал губы в прямую линию.
– Наверное, я не могу обвинить их в использовании магии, ведь, кроме меня, ее никто не видел?
Я кивнула: ни одна живая душа не знала про способности Теодора.
– И, само собой, я не могу пренебречь обязанностями и пуститься в расследование, рыская в поисках магии по тем местам, где мне не полагается быть.
Наши позиции и без того были довольно шаткими: новый король на троне, восстания и бунты, грозящие сорвать торговые договоренности и испортить отношения с союзниками. А ведь большинство делегатов даже не представляли себе, насколько плохи дела в Галатии.
– Ты – не можешь, – отозвалась я. – Но возможно, могу я.
Я быстро оделась и, чтобы не возиться с прической, спрятала неуложенные волосы под огромную шляпу. Как только Теодор ушел, чтобы возобновить обсуждение Соглашения об Открытом море, я торопливо сбежала в холл и помчалась мимо общих залов, библиотеки, игровой и гостиной с ее неизменными столами, ломящимися от ваз с фруктами и засахаренными орешками. Возле одного из столов с самоваром, болтая с Дуаной и каким-то джентльменом из Восточного Серафа, стоял Джей. Терзаясь неуверенностью, я замерла рядом со столиком с крошечными булочками, гадая, как бы вмешаться в разговор и попросить Джея сопроводить меня в библиотеку.
– Леди Софи! – окликнул меня Джей. – Должен отметить, сегодня вы выглядите, словно кот, слопавший любимого хомяка хозяина.
По-видимому, мою растерянность он принял за смущение.
– В Тарии мы выращиваем декоративных хомячков. Умора, правда?
– Разумеется, – натужно хихикнула я. Какими бы причудами ни славилась галатинская знать, разводить хомяков им и в голову не приходило. – Не хотела бы вам навязываться, но если вы не очень заняты, не будете ли вы столь любезны сходить со мной в библиотеку?
– В университет? – ухмыльнулся он. – Конечно! Я свободен как ветер. Да мне и самому не терпится еще разок взглянуть на карты… А зачем вас на этот раз потянуло в библиотеку? – поинтересовался Джей, когда мы покинули резиденцию.
Я побледнела как полотно и опустила голову, чтобы скрыть лицо под широкими полями шляпы.
– Коллекция книг в ней столь восхитительна, что я не могу отказать себе в удовольствии полюбоваться на нее еще раз.
Что ж, в какой-то мере это было правдой. Однако углубляться в подробности мне совершенно не хотелось, и я сменила тему.
– На днях вы с Аннетт посетили сады. Вам там понравилось?
– Ручные олени – истинное чудо. Только представьте, – ухмыльнулся он, – они едят прямо из ваших рук! А леди Аннетт украсит собой любую прогулку.
И Джей, не замечая моей натянутой улыбки, принялся восхвалять добродетели Аннетт.
Когда мы пришли в библиотеку, Джей отправился по своим делам, а я бросилась на поиски Корвина в наивной надежде, что он меня ожидает. Ученые и студенты в серых мантиях разных оттенков чувствовали себя здесь, среди стеллажей и полок, как дома, они громко приветствовали друг друга и сбивались в группки, чтобы сравнить или обсудить чьи-нибудь труды. Несколько секунд я наблюдала за ними, удивляясь, что тысячи людей могут быть увлечены словами и идеями точно так же, как я увлечена тканями и шитьем.
– Мисс Балстрад! Я вас сегодня не ждал. Неужели я забыл о нашей встрече?
Я обернулась, и – о радость! – ко мне спешил Корвин.
– Нет-нет, я не… нет… – Я криво улыбнулась, всей душой желая, чтобы он оказался свободен и немедля пришел мне на помощь. – Я надеялась найти вас здесь и условиться о встрече.
– А, да, разумеется. – Он беспокойно дернул край широкого толстого рукава мантии. – Я бы с удовольствием уделил вам время прямо сейчас, если вы позволите мне перенести некоторые договоренности.
– О нет! Ни в коем случае не нарушайте из-за меня своих планов!
– Эти планы и выеденного яйца не стоят. Просто… любезность с моей стороны, которую я могу оказать позже. Вы меня извините?
Корвин сорвался с места и умчался, оставив меня терзаться мыслями, от каких важных дел я его оторвала. Интересно, с чего вдруг Корвин столь предупредителен со мной – может, он думает, я не простая белошвейка, а высокопоставленная галатинская леди? Или, пришло мне на ум более здравое объяснение, я считаюсь здесь высокопоставленной леди? И, значит, мне следует как должное принимать все приличествующие моему сану привилегии, дозволяющие, в числе прочих, отрывать людей от их важных дел: ведь просьба принцессы – закон.
Корвин, теперь уже спокойный и уверенный, вернулся через мгновение.
– Итак. Вы пришли сюда с каким-то не терпящим отлагательств вопросом – у вас это на лице написано. Давайте присядем и приступим к вашему делу.
Мы прошли в отдел пеллианской литературы, к тому же самому залитому солнцем уголку, где были в прошлый раз.
– Одно из преимуществ моего служебного положения в том, что мне позволено иметь собственную тележку для хранения книг, – улыбнулся Корвин.
Тележка, заваленная свитками, которые мы уже читали, и новыми стопками книг, тоже стояла на старом месте.
– Странно, – забормотал Корвин, вытаскивая один из томов. – Я разложил книги по порядку, а… хм… кто-то, должно быть, в них рылся. Не иначе как первокурсники – вечно суют свои носы.
Корвин улыбнулся, но улыбка вышла несколько натянутой. То, что кто-то копался в его книгах, особенно в бесценных старинных свитках, вывело его из себя. Я разозлилась бы точно так же, если бы кто-нибудь посмел трогать мои уникальные шелка грязными руками.
– Приступим. Что бы вам хотелось узнать?
Сложный вопрос, и готового ответа на него у меня не было. Я осознавала, что чародейские обряды серафцев – тайна за семью печатями, и открыто говорить о них – значит подвергать опасности саму себя, Теодора и даже Корвина. Я глубоко вздохнула.
– Существуют кратковременные чары, – начала я медленно, раздумывая над каждым словом, – которые накладываются при помощи музыки. По крайней мере в одном уверена – музыка способна их сотворить… – Я смешалась, поняв, как мало во всем этом смыслю. – Я хочу узнать о них как можно больше.
– Кратковременные чары, создаваемые музыкой… – Корвин поджал губы. – По слухам, серафские придворные маги пользуются истинной магией. То есть, по-моему, преобразуют энергию тирати так же, как вы преобразуете энергию физических объектов. Но те, кто сталкивался с их искусством, не упоминали ни о чем, хоть отдаленно напоминающем чары или проклятия.
– Тогда в чем же заключается их… искусство?
– Наверное, это можно назвать искусством увеселения. Те же иллюзии и фокусы, которые показывают уличные шуты, но только на более высоком художественном уровне.
– В этих… увеселениях используется музыка?
– Насколько я понимаю, да. Но я сужу с чужих слов, меня самого никогда не приглашали ко двору. – Корвин криво усмехнулся.
– Что ж, давайте со двора и начнем.
– Боюсь, подобные изыскания немедленно заведут нас в тупик. Секреты серафского двора, особенно его колдунов – тайна, доступ к которой закрыт даже для самых именитых мужей науки.
– Но разве это не странно? Я хочу сказать, вряд ли галатинским делегатам понравится, если над ними станут творить магические обряды.
– Если они верят в магию, им, разумеется, не понравится. Однако все это – суеверия, корнями уходящие в прошлое. Понимаете, мисс Балстрад, здесь мало кто верит в магию – любую магию, в том числе в ваши чародейные способности. Для них волшебство – не более чем очередная забава.
– Наверное, большинство галатинцев того же мнения. Если бы не сила моих чар, меня бы никто не принимал всерьез. Даже когда…
Я задумалась: да, у меня были приверженцы, и все же время от времени чувствовала, что мои клиентки, особенно те, которые появились у меня недавно, на самом деле не верят в волшебство и заказывают чары, чтобы не отстать от моды, потехи ради.
– Именно. Мистерии серафских колдунов теперь воспринимаются как дань традиции, которую необходимо поддерживать, чтобы скрыть ее истинную… как бы это сказать… жульническую сущность.
– Может, в старинных пеллианских текстах отыщется упоминание о подобных чарах?
Корвин впал в задумчивость.
– Но мы ведь до сих пор ничего похожего не нашли, верно?
У меня захватило дух: как же я не додумалась – мы ведь проштудировали теорию пеллианских чародеев от и до! Если бы схожие чары практиковались древними колдунами, мы бы непременно наткнулись на рассказы о них. Даже Пьорд, посвятивший некоторое время изучению чародейного мастерства, ни разу не дал мне понять, что ему известно о кратковременных музыкальных чарах, виденных Теодором. Иначе, возможно, он использовал бы именно их для достижения своих целей. Ведь это несравненно удобнее – нанять певца или музыканта для выступления при дворе, в присутствии короля!
Меня бросило в жар – вред, нанесенный музыкальными чарами, может оказаться непоправимым. Как глоток воздуха, мне нужен ответ на вопрос, зачем серафцы колдовали на ужине в резиденции.
– Я, разумеется, никоим образом не отказываюсь продолжать исследования, но должен заметить… – смущенно помедлил Корвин, – что древние пеллианцы не отличались особой музыкальностью. Все их музицирование – это перестуки перкуссии на литургических танцах да народные песни, напоминающие напевный речитатив. Другое дело, стародавние серафцы-кочевники… – Он восхищенно улыбнулся, как человек, распахнувший поутру окно в расцветший за ночь сад. – Невероятная сокровищница песен, лирических стихов, научных трактатов, записанных более поздними учеными, музыкальных инструментов, найденных в курганах. Просто немыслимо. Вот у них может что-нибудь сыскаться.
Корвин достал висящую на поясе записную книжку и сделал несколько пометок. Его рабочий инструмент всегда под рукой, подумала я, вспомнив, что и у меня всегда с собой игольница.
– К сожалению, интересующие нас книги – в отделе, посвященном серафской литературе. Поиски займут некоторое время, но я ведь могу отправить вам записку, как только что-то откопаю?
– Естественно! Вы оказали мне неоценимую услугу, я о таком даже не мечтала.
– Это моя обязанность, – поклонился он. – Знаниями надо делиться, а не прятать их под замок.
Вернувшись в атриум, я поискала глазами Джея, но его нигде не было видно. Я совсем уж было отчаялась, когда ко мне приблизилась сухощавая женщина в небрежно повязанном на затылке платке, стягивающем ее темные локоны, и сказала:
– Мужчина, с которым вы пришли, вон там, в атриуме.
Поблагодарив ее, я направилась туда, как вдруг заметила Диру, стоявшую спиной ко мне. Сначала мне показалось, что она беседует с росшей в горшке пальмой, и лишь через пару секунд я разглядела Джея. Дира быстро-быстро говорила о чем-то на тарианском и не скрывала своего огорчения.
– Ты ведь согласна со мной, Дуана? – спросила она уже на галатинском, общем для них языке.
Я вытянула шею – так и есть, рядом с Джеем стояла серафка.
– С этой минуты мы прекращаем добиваться внимания леди Аннетт и позволяем Восточному Серафу заключить брачный союз между ней и сыном эйнира Эйдло.
– Но послушай, сестра, – с еле сдерживаемым гневом прошипел Джей, – мы еще прежде решили, что удачная женитьба упрочит мое благосостояние. Я всей душой поддерживаю сотрудничество с Восточным Серафом, но не желаю отказываться от своего счастья.
– Семейные дела меня не касаются, – чуть отстранившись, сказала Дуана. – Но в интересах вас и вашей семьи, леди Дира, я бы посоветовала вам поближе сойтись с леди Мерхевен.
Я прикусила губу – судьба Аннетт решалась здесь точно так же, как будущее какого-нибудь соглашения за столом переговоров. Именно такое развитие событий и предвидела Виола, когда просила меня заступиться за Аннетт. Но не могла же я встрять в их разговор – они бы сразу поняли, что я подслушивала. Да и что бы им ни сказала, вряд ли это повлияет на их решение.
– Тогда я не вижу никакого смысла играть роль галантного кавалера с этой шлюхой ее кузена, – бросил Джей.
Щеки мои зарделись – пока я воображала, что ему нравится моя компания, он просто-напросто использовал меня, чтобы подобраться поближе к Аннетт. Впредь мне наука: в мире этих лощеных хлыщей с ледяной кровью нет места обычной дружбе.
– Дело твое, – отмахнулась от него Дира. – Пойду поищу бедняжку. – Эта «бедняжка»  в ее устах прозвучала еще более оскорбительно, чем «шлюха» . – Дуана, благодарю вас за помощь и прошу прощения, что притащила вас сюда, на другой конец города. Но я подумала, здесь мы сможем поговорить наедине, без посторонних, которыми полна резиденция.
Не дожидаясь ответа Дуаны, я проскользнула в библиотеку и спряталась от Диры между стеллажами с манускриптами. В чем-чем, а в ее снисходительности и тем паче сопровождении я не нуждалась. И пусть леди Мерхевен падает в обморок, мне все равно. В Изилди мне бояться нечего, кроме того, город столь прост, что даже идиот разберется в расположении его улиц. Недолго поискав меня, Дира отправилась восвояси, и я на несколько часов осталась предоставленной самой себе, никому ничем не обязанной и не отстаивающей ничьи интересы – ни стран, ни отдельных их представителей.

30

Покинув библиотеку, я беспечно прогулялась по дорожкам университета. Декоративные венценосные голуби ослепительной красоты сновали по мощеным дорожкам в поисках насекомых и время от времени, взмахивая крыльями, вспархивали на жердочки, устроенные в ветвях пальм. Полюбовавшись их плавным парением, как и положено глазеющему по сторонам зачарованному туристу, я отправилась осматривать широкие аллеи и необъятные рыночные площади Изилди.
Я прохаживалась мимо лавочек, торгующих чаями и шляпами, тканями и сырами, угадывая, кто что продает, по висящим над головой вывескам. Насупленная овца, намалеванная на дощечке, зазывала в сырный магазин, задиристая рыба-меч приглашала в рыбную лавчонку, а портновские ножницы манили в царство мануфактурщика. Туда-то я и направилась.
Вдоль стен громоздились рулоны ткани. Как и в Галатии, здешние жители покупали ткани у мануфактурщиков и затем несли их к белошвейкам или портным. В своем ателье, подражая первоклассным швеям, обслуживавшим знатных дам, я всегда держала целую коллекцию тканей. Я пошла вдоль стен, ощупывая ткань и исследуя фактуру – вот превосходный хлопок, вот газ, вот деликатная тафта. Как же это приятно – прицениваться к ним, прикидывая, что из них можно пошить. Значит, даже здесь, выброшенная на берег чужеземной страны, я могу отыскать свое место.
Я задолжала Корвину платок, размышляла я, погрузившись в благостное созерцание невесомого шелка и искусно обработанного набивного ситца. Уверенными движениями пальцев, отшлифованными долгими годами ремесла, я мяла и трогала ткани. На маленький платочек – что-нибудь приличное, но не безликое, особенное, но не дерзкое – серафских денег мне вполне хватало. Взгляд мой остановился на переливчатом желто-оранжевом шелке, но меня взяли сомнения, дозволена ли подобная расцветка академическими правилами, приписывающими строгие серые цвета, и я решила подобрать что-нибудь менее эффектное, выбрав чудесный хлопок с вышитыми серыми алмазами.
По-серафски я знала только «Простите, я из Галатии» и «Я не говорю по-серафски», однако вопрос «Сколько стоит?» и бурная жестикуляция в сторону понравившейся ткани быстро помогли мне найти общий язык с хозяйкой. Наверняка здесь, как и в Галатии, было принято торговаться, однако моих познаний в языке явно не хватало, чтобы сбить цену, и потому я просто отсчитала несколько серебряных монет в протянутую руку владелицы.
Уложив кусочек ткани в карман, я вышла на улицу. Проходя мимо витрины модистки, заставленной оплетенными шляпами – точь-в-точь такими же, какие недавно оплетала я, вшивая в них любовные и защитные чары, я заметила мелькнувший в витрине знакомый силуэт. Я проворно обернулась, но монашка-квайсианка юркнула в проулок, и ее темно-серое платье мгновенно растворилось в полутьме узенькой улочки.
Я вздрогнула. Она следила за мной? Или оказалась тут совершенно случайно? Вполне вероятно, она меня даже не видела, в противном случае ее стремительное бегство выглядело бы слишком подозрительным, поэтому я решила, что она ходила на рынок Изилди по своей собственной надобности. Как же я устала от этой въевшейся в меня мнительности! Из-за нее даже на самой широкой улице я чувствовала себя, словно в клетке, а в самом огромном городе – словно в душной темнице…
Рынок остался позади, и вскоре я вернулась в резиденцию. В коридоре не было ни души, все заседали на совещаниях в огромных гостиных и небольших фойе. Минуя открытые настежь двери и чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за закрытых помещений, я старалась уловить колдовские чары, так поразившие Теодора. Но музыка не играла, не сверкали нити света и не мерцала кляксами тьма.
Делать было совершенно нечего, поэтому я решила зачаровать платок Корвина. Веял свежий ветерок, палило, но не испепеляло солнце. Захватив рабочую шкатулку, я увидела распахнутую дверь и террасу – без гостей, но заставленную пальмами в горшках.
Я осторожно подогнула срез платка, сколола его булавками, обметала край обычными стежками, а вдоль линии сгиба проложила зигзагообразные стежки – именно над ними я и собиралась колдовать. И вот волшебство началось. Едва дыша, я прокалывала иглой ткань и аккуратно затягивала стежок – шаг за шагом, стежок за стежком, – делая шов невидимым ни с лицевой, ни с изнаночной стороны, пряча его в подгиб. Золотистый луч, слабо просвечивая сквозь тонкую материю хлопка, все глубже погружался в подвернутую ткань.
Через некоторое время тьма проклятия, словно испытывая мое терпение, прокралась в мою работу. Отогнав ее прочь, я закончила одну сторону платка и принялась за другую. На сей раз справиться с проклятием оказалось легче, чем тогда, в Галатии, и все же, закончив вторую сторону платка, я почувствовала страшную слабость. Опустив платок на колени, я дала отдохнуть глазам и погрузилась в раздумья.
Я вспоминала историю, найденную Корвином в старинных свитках, про женщину, потерявшую дочь и утратившую дар чародейства. «Все мои попытки сломить сопротивление капризной иглы не принесли мне большого успеха», – подумала я. Я начала терять способности к колдовству, впитанные мной с молоком матери, только после мятежа Средизимья. И произошло это не мгновенно и не сразу, но чем быстрее весна переходила в лето, тем больше трудностей вызывало у меня сотворение чар. Однако в отличие от других у меня никто не умер – ни родные мне люди, ни мои ближайшие друзья.
И вдруг меня как громом поразило – мой брат, он же в каком-то смысле ушел из моей жизни. Я лишилась его. Он исчез безвозвратно, может быть, навсегда: по своей ли собственной воле или по воле случая, но он стал изгнанником, и больше я его никогда не увижу. Впрочем, я потеряла его раньше, еще до того, как он согласился на предложение Теодора и покинул страну. Он предал меня ради своих целей. Из-за него я могла умереть, из-за него принесла в жертву свои идеалы.
Я скорбела.
Скорбь, осознала я и даже вздрогнула от изумления, скорбь роднила меня с той древней пеллианкой. Я догадалась бы об этом и раньше, если бы не ушла в себя, пытаясь понять, что со мной происходит и почему тьма вторгается в мое мастерство, если бы внимательнее вслушалась в слова Лиеты, жаловавшейся на потерю волшебного дара после смерти мужа. Скорбь размыла границы между белой и черной магией, скорбь подорвала наши способности к волшебству. Лиета не накладывала проклятий, но выбивалась из сил, пытаясь удержать свет чар в то время, как внутри нее все вопило от горя. Я скорбела по брату, нашей дружбе, нашей семье и нашему будущему: теперь уж мне не суждено сшить подвенечное платье для его невесты и покачать на коленях племянниц и племянников, не суждено преподнести ему кусок свадебного галатинского торта или пеллианской баки  на моей собственной свадьбе.
Слезы покатились по моим щекам, закапали мокрыми пятнами хлопковый носовой платок. Несколько месяцев после мятежа я пребывала в полнейшем смятении, пытаясь, вместе с остальными моими согражданами, приспособиться к миру, где подобные вспышки насилия возможны. Затем пожар, убытки, тревога за будущее Алисы и Эмми, попытки сохранить ателье. Я так и не нашла времени остановиться, погоревать над потерями, которые, невыплаканные и невысказанные, снежным комом нарастали во мне.
Наконец я сложила ткань и скрепила ее иглой с нитью. Я ощущала странное успокоение. Ни к чему торопиться с чарами, сейчас они не важны. Сейчас надо посидеть неподвижно и погрустить.
К вечеру я закончила платок для Корвина. Тьма проклятия продолжала витать над моими стежками, но теперь я отгоняла ее невозмутимо и бесстрастно – я, наконец, поняла, против чего я сражаюсь. «Возможно, мое чародейное искусство не будет прежним, – подумала я, затягивая узелок и обрезая нить. – Все течет, все меняется – нам больше не жить вдвоем с братом в нашем маленьком домике, не праздновать дни рождения, опиваясь сладким вином и объедаясь черносливовым кексом, не смотреть бега, блаженно развалясь на лугу ипподрома.
Ничего не поделаешь – придется принять эти изменения и признать, что изменилась и я сама. Возможно, я стану новым человеком и опять научусь с легкостью творить новые чары».

31

Покончив с платком, я вышла на террасу. Там меня и отыскал лейтенант Вестланд.
– Мисс Балстрад, я явился, как только смог… – Он запнулся, увидев мои покрасневшие глаза и заплаканное лицо. – Вам уже все известно?
– Нет… Я… – Я закашлялась, прочищая горло, а заодно и мысли. – Что случилось?
Я предполагала встретиться с братом Теодора только в момент отплытия домой: Мерхевен поручил ему присмотреть за «Кречетом» в порту.
– Полагаю, они адресованы вам, – Баллантайн сунул мне в руки пачку бумаг, небрежно перевязанных красной лентой.
Это же письма, догадалась я, они последовали за мной вначале в Саутли, затем сюда, на саммит.
– Я их не вскрывал, – поспешно добавил лейтенант, что показалось мне совершенно излишне, пока я не присмотрелась внимательнее и не увидела, что дешевая печать из красного воска сломана и от нее остались лишь раскрошенные оранжевые пятна.
– Но кто-то их вскрыл, – пробормотала я, пробегая глазами печатные буквы, выведенные старательной, но неумелой рукой на третьесортной шершавой бумаге.
– Когда я наткнулся на них, они уже были распечатаны, и, должен признать, я прочитал их. Могу я спросить, кто их написал?
– Байрон Бордер, – ответила я, но брат Теодора ждал от меня дальнейших объяснений. – Простой рабочий из одного города, который мы проплывали, из Хейвенспорта. Я сказала, что он может писать мне.
Я пересчитала письма, их оказалось четыре, и взялась за первое из них. Орфографические ошибки меня не особо смущали, но вот ученический корявый почерк Бордера разобрать было довольно сложно. В галатинских школах детей обучали до двенадцати лет, но множество мальчишек и девчонок бросали учебу, так ее и не закончив, и нанимались на работу, чтобы обеспечить себе кусок хлеба. Почерк – почерком, но смысл посланий Бордера был для меня кристально ясен.
– Надо найти Теодора, – сказала я, поднимая глаза на Баллантайна.
Четверть часа спустя мы укрылись в комнате Теодора. Аннетт примостилась на краешке стола. Теодор с Баллантайном у окна сосредоточенно изучали письма.
– Где ты их отыскал?
– Разумеется, я не имел никаких прав рыться в столе у адмирала, – Баллантайн втянул голову в плечи, – но мне нужны были карты приливов и отливов, а адмирал забыл оставить мне копии. Я признаю, что это вопиющее нарушение…
– Протокола, этикета – да! Но, черт побери, Мерхевен украл их! – придушенно взревел Теодор. – Так что мне нет дела до того, что ты там нарушил!
– Командование Королевского флота с тобой, боюсь, не согласится, – промямлил Баллантайн, переминаясь с ноги на ногу.
– Тупая твоя башка, какой тут Королевский флот, когда все катится ко всем чертям! Да от него мокрого места не останется! – Теодор швырнул бумаги на стол и принялся мерить комнату широкими шагами. Я собрала письма в стопку, и Аннетт взяла лежавшее сверху.
– Одно мне совершенно понятно, – начала я, и мужчины вопросительно уставились на меня, – они ждали, когда ты уплывешь на саммит, Теодор. Дворяне тянули волынку, пока ты не покинул страну, а затем сорвали реформы и отменили их, где только смогли. И народ понимает, что ты ни в чем не виноват. Слушай, что они пишут: «Если надо держаться, мы продержимся. Мы дождемся возвращения принца, мы не сдадимся» .
– Святые угодники! – буркнула Аннетт. – Восстания в Хейвенспорте: канцелярия главы города сожжена дотла.
– Читайте дальше, – сказала я. – Они пытались захватить крепость возле волнолома, но…
Я тряхнула головой – они потерпели поражение, и многим это стоило жизни.
– Похоже, братец, они верят, что ты выступишь против знати, – произнесла Аннетт.
– У них есть все основания этому верить. Закон есть закон. Мы следовали букве закона, когда проводили «Билль о реформе», выносили его на обсуждение и ставили на голосование. Теперь Билль – нормативно-правовой акт, Постановление государственной власти. – Теодор приблизился к нам и хлопнул рукой по изящной столешнице, сгибающейся под весом посланий от Байрона Бордера. – Пусть люди восстают против знати! Мы, в ком остались крупицы чести, встанем на защиту закона плечом к плечу с народными массами!
– Я правильно понимаю, что мы немедленно отправляемся домой? – уточнила я.
– Да, – пальцы Теодора пробарабанили походный марш. – Что толку медлить и держаться союзников, когда наше отечество в огне! Через два дня состоится окончательное голосование по Соглашению об Открытом море. Успеешь подготовить корабль к отплытию?
– Естественно. Но «Кречетом» командует Мерхевен.
– С этой минуты – нет. Я возложу на него обязанности представлять нашу делегацию до конца саммита. Хотя это не самое лучшее решение… – Теодор задумался. – Наверняка он наобещает чего-нибудь с три короба… Ладно, этот гордиев узел мы разрубим позже.
– «Кречет» будет готов через два дня, – кивнул Баллантайн. – До войны еще не дошло. Пока что. Поспеем как раз к началу настоящей заварушки.
– Да вы оптимист, лейтенант Вестланд, – подивилась я.
– В море по-другому нельзя, – пожал он плечами. – Как не быть оптимистом, когда ты и понятия не имеешь, что ждет тебя впереди.

32

Баллантайн отправился запасать провизию, осматривать «Кречет» и готовить корабль к отплытию. Теодор вызвал Мерхевена и рассказал ему о внезапном изменении наших планов. Я сложила вышитый для Корвина платок, упаковала его в простенькую бумагу, которую нашла на столе в комнате, и решила отправить его в университет следующим утром с первым же лучом солнца. Что ж, по крайней мере для меня время прошло недаром: я одержала маленькую победу и поняла, что, примирив свет и тьму в своей душе, снова верну себе способности колдовать. И пусть на фоне серьезных государственных дел и пороховой бочки – Галатии, готовой вот-вот взлететь на воздух, победа эта казалась более чем скромной, тем не менее она принадлежала мне целиком и полностью.
Мы уже переоделись к ужину, вознося хвалы Небу за то, что в ближайшее время нам не придется обсуждать политическую ситуацию в Галатии или вопросы из повестки дня саммита, когда Сиован возвестила о намечающихся вечером увеселительных мероприятиях.
Пока я ждала в коридоре Теодора, ко мне, словно облако в эфемерной дымке розового прозрачного шелка, подплыла леди Мерхевен.
– Насколько я понимаю, – задушевно улыбнулась она, – мы расстаемся с вами раньше, чем нам бы хотелось.
– Видимо, да, – откликнулась я и замолчала, пропуская пару восточных серафцев.
– А у меня как раз появилось несколько интересных брачных предложений для леди Аннетт. Надеюсь, она останется с нами? – Ничуть не сомневаясь, что так оно и будет, леди Мерхевен приподняла бровь.
– Это уж ей решать, – дипломатично уклонилась я от прямого ответа: пускаться в откровенности с леди Мерхевен я не желала.
– Вы ведь не собираетесь сегодня на ужин? – Леди Мерхевен вдруг резко сменила тему.
– Очень даже собираюсь, – усмехнулась я.
– Думаю, это неблагоразумно, – вздохнула моя собеседница. – Сегодня вечером… Мне намекнули, что для развлечения гостей приглашен серафский колдун, и… – Она сочувственно улыбнулась, хотя сочувствия в ее лице не было ни капли. – Мне кажется неуместным появление на этом вечере практикующей ведьмы – неважно, настоящая она чародейка или же это только слухи. Конечно, со стороны серафцев ужасно невежливо выказывать подобное неуважение к даме из делегации, однако вы должны понимать, в какое неловкое положение поставите остальных гостей, если покажетесь на ужине.
Чтобы не дать вырваться всколыхнувшейся во мне ярости, я крепко стиснула зубы, выдохнула и взяла себя в руки.
– О да, леди Мерхевен, – спокойно ответила я, – еще как понимаю.
Понимаю, как это – быть пеллианкой среди галатинцев, простолюдинкой – среди знати. Понимаю, как страшит новизна и притягивает старое, и как одно лишь мое существование вопиющим образом нарушает заведенный здесь порядок.
– Да все эти представления – глупость, только бы пустить пыль в глаза. Это же ясно всем и каждому.
Она сухо улыбнулась и вцепилась в шелковые складки платья так, что побелели костяшки.
– Эйнара Рина! – Лицо леди Мерхевен просветлело, когда она обернулась и увидела Сиован, серафскую хозяйку саммита.
Я сдержанно кивнула, с удивлением отметив, что, похоже, они обе знают друг друга намного лучше, чем я предполагала.
– Леди Мерхевен, – так же ослепительно (только бы пустить пыль в глаза, подумала я) улыбнулась Сиован. – И спутница принца Теодора.
Мои губы остались плотно сжатыми.
– Я и мисс Балстрад как раз обсуждали сегодняшний светский раут, – эту «мисс» , подчеркивающую отсутствие у меня всякого титула, леди Мерхевен прошипела так, словно давилась от яда. – И мы почти пришли к единодушному мнению, что в интересах Галатии, а также всех делегатов саммита, ее присутствие на сегодняшнем ужине весьма несообразно.
Эйнара Рина, изобразив из себя полную неосведомленность, недоуменно нахмурилась.
– Ах да, я догадываюсь, о чем вы говорите! К своему стыду должна признать, что полностью с вами согласна – вам, право, следует воздержаться от посещения вечернего представления. Гости могут почувствовать неловкость, если узнают, что среди них находится сведущая чародейка.
– Разумеется, – буркнула я.
Когда они обе, шурша платьями, удалились в холл, в мою душу закрались такие ужасные подозрения, что мне сложно было устоять на месте. Похоже, как я и предполагала, обсуждая колдовские обряды вместе с Корвином, серафским колдунам есть что от меня скрывать. А не связаны ли они каким-то образом с музыкальными заклятиями?
Когда я вкратце пересказала наш разговор Теодору, он глубоко задумался.
– Ты понимаешь, что это значит? Либо леди Мерхевен неосознанно подыгрывает им, либо она с ними заодно.
– Час от часу не легче, – злобно бросила я.
Неужели дружеские союзы между галатинцами и серафцами предполагают обмен государственными тайнами?
– Итак, я повторюсь, – произнес Теодор, – как ты думаешь, здесь замешаны чары?
– Думаю, да. Мне прямо и недвусмысленно заявили, что мое присутствие крайне нежелательно.
– Да, ясно, но почему бы тебе не пробраться на это представление тайком?
У меня перехватило дыхание – да, это риск, но риск выставить себя перед всеми дурой, не более.
– Хорошо, – согласилась я.
Я заказала ужин в комнату, съела, поделившись с Ониксом, жареного цыпленка и выскользнула в обезлюдевший коридор.
Ужин организовали прямо в бальном зале, и, чтобы полюбоваться на колдовские трюки, гостям достаточно было бросить на стол салфетки и развернуть стулья к сцене. Заметив нишу в конце зала, я прокралась к ней, прячась за спинами слуг, убиравших тарелки и вытиравших столы. На сцене, приковав к себе взгляды, появился колдун, так что на лакеев никто не обращал внимания. Извечное пренебрежение аристократов к рабочему классу, обслуживающему их, сыграло мне этим вечером на руку.
Итак, сообразила я довольно скоро, сегодня нас ждут не просто набившие оскомину уличные фокусы. Ветер, проносившийся сквозь распахнутые двери, раздувал, словно парус, легкий прозрачный занавес, отбрасывающий на авансцену пурпурно-синие тени. Восковые свечи в настенных канделябрах, отражавшихся в зеркалах, горели тускло и блекло. Музыканты в углу перебирали струны двойной арфы и тренькали на инструменте, похожем на мандолину. Нарочитая театральность придавала лоск вульгарному уличному лицедейству и возносила его на более высокий художественный уровень.
После короткой музыкальной прелюдии эйнара Рина представила исполнителя, отрекомендовав его как магистра колдовских искусств, и взрыв аплодисментов заглушил вихрь сомнений, взметнувшийся в моей голове. Магистр был довольно высок для серафца и одет в нелепую широченную мантию из медно-красной тафты. «Не мантия, а бездонная торба, – цинично подумала я, – хватит места, чтобы спрятать и кольца, и шарики, и голубей». С другой стороны, что с него взять, он же не настоящий маг, а всего-навсего трюкач. Истинная магия просто и безыскусна: сцена, музыканты – ничего этого ей не требуется. И все же я не могла оторвать глаз от сцены: как иллюзионист серафец оказался очень даже неплох. Вначале он показал несколько известных мне трюков: с исчезающим яйцом и носовым платком, пропадающим и вновь появляющимся в кармане владельца. В нашем городе о таких фокусах не трубили в фанфары, их исполняли под мелодичный звон медяков, бросаемых в шляпу. Здесь же ни один шаг, ни один взмах руки трюкача не обходился без соответствующего музыкального сопровождения. Я посмотрела на зрителей: они чуть ли не заглядывали колдуну в рот и ели бы из его рук.
Когда иллюзионист демонстрировал фокус с исчезающей голубкой, я заметила нечто странное – всеобщее еле сдерживаемое воодушевление и сосредоточение на этой крошечной южной птичке. Я вздрогнула и увидела, как из того угла, где сидели музыканты, стелются, туманом заволакивая зал, бледно-золотистые чары.
Мне стало нечем дышать, но я быстро встряхнулась, вспомнила, где нахожусь, и пришла в себя. Стало понятно, как работают местные колдуны: их напоенные музыкой чары управляли чувствами и вниманием зрителей. Светлая, жизнерадостная музыка не только наполняла зрителей ничем не замутненной радостью, оставляя в них теплые незабываемые воспоминания о чудесном вечере, но и отвлекала их от ловких рук фокусника.
Что ж, в этом-то и суть любого увеселения, подытожила я, – сыграть на чувствах, угодить зрительскому вкусу. Театральным представлениям, песням, танцам, спортивным играм сопутствовал успех, если они пробуждали в слушателях или зрителях определенные эмоции: счастье, печаль, упоение победой, горечь поражения или тихую веселость. И вот этот секрет чародейного мастерства тщательно хранился на протяжении тысяч лет? Я пребывала на верху блаженства – я раскрыла тайну серафских колдунов. Хотя, надо признать, охватившее меня ощущение головокружительной неги наверняка было вызвано в том числе и музыкальными чарами.
Темп музыки изменился, и колдун пригласил на сцену молодую женщину. Выряженная в некое подобие придворного серафского костюма, она походила на колосок, торчащий из копны ниспадающего складками шелка. По приказу иллюзиониста она легла на стол, стоявший посреди авансцены. Фокус с левитацией, догадалась я, когда трюкач потряс руками, унизанными серебряными кольцами, убеждая публику, что никаких нитей и лесок не привязано к изящной серафской даме.
Внезапно легкий озноб пробежал по моему телу, и меня охватили чувства недоверия и сомнения. Чары изменились, изменилась и музыка, и я, пошарив глазами по залу, увидела черные искорки проклятия. Способна ли музыка создавать проклятия, которые влияют не только на чувства человека? Способны ли такие проклятия причинить вред или даже убить? Нет-нет, успокоила я себя, я же знаю, как работают чародеи, мои страхи напрасны. И все же беспокойство гвоздем засело у меня в голове, и как ни старалась я выбить его оттуда, оно прочно укоренилось в моих мыслях, подпитываемое наигранными музыкой чарами.
Все свое внимание я перенесла на сцену. Пара взмахов рук – и женщина на несколько сантиметров вознеслась над столом. И вот под воздействием про́клятых чар то, чего она боялась в реальной жизни, выплеснулось наружу, и вокруг нее в неверном свете огромных канделябров заплясали, словно ожившие в ночном кошмаре марионетки, фигуры крестьян, вооруженных косами и вилами.
Представление внезапно приняло совсем иной оборот, я подобного не ожидала. Вместо того чтобы некоторое время полетать в воздухе и затем опуститься на стол, женщина, а с ней и ее вздувшееся, словно морской вал, одеяние начали сморщиваться, усыхать, и женщина исчезла в вихре шелка, словно ее и не было.
Пораженные зрители захлопали в ладоши, но вызванные проклятием ужас и тревога никуда не делись, а женщина так и не появилась. Засуетились слуги: они зажгли лампы и принесли еще канделябров, чтобы вытеснить мрак. Колдун поклонился, музыканты упаковали инструменты в футляры и покинули сцену. Страх и безысходность продолжали окутывать зал, и ни яркий свет, ни натужная болтовня зрителей, встающих с мест и уходящих прочь, не могли разогнать их.
Значение разыгранной пантомимы было для меня, распознавшей присутствие черной магии, кристально ясно: зрителям внушалась мысль, что галатинские крестьяне заморят голодом Сераф, а заодно и все остальные страны. Порожденный темным волшебством ужас поселится в душах зрителей надолго – ночи и дни напролет станет он разъедать их сердца вероломной тревогой. Только о нем все и будут говорить. А что, если зрителям только что привили неискоренимую, вечную ненависть к крестьянам? Почему бы и нет?
Я незаметно выбралась в коридор. Теперь я поняла, почему хозяйка саммита не желала видеть меня на этом представлении – уж Сиован-то наверняка владела секретами серафских колдунов. Будь на моем месте какая-нибудь учтивая дама из нашей делегации, она, если бы ее лишили права посетить подобное мероприятие, только молча кивнула бы в ответ, мирясь со своей участью. Но не на ту напали: вместо заурядной утонченной леди из Галатии перед ними предстала хваткая деловая женщина. Одно лишь томило меня – если кто-нибудь разнюхает, что я была на представлении, что тогда?
Целенаправленно, но, надеюсь, не возбуждая подозрений, я двинулась к своим покоям, как вдруг повстречала леди Мерхевен и Сиован. Пожилая дама предпочла меня не заметить, а вот серафка внимательно уставилась на меня. Я поспешила прочь.
У двери в свою комнату я чуть не налетела на Теодора. Молочная бледность его лица сразу же подсказала мне, что он, как и я, заметил нити света и тьмы, сплетенные музыкой.
– Ты видела…
– Не здесь! – быстро прервала его я, заталкивая в комнату. – Все трюкачества колдуна – обычные фокусы. Подобных ему фигляров на улицах – пруд пруди. Но чтобы усилить впечатление от иллюзий, он зачаровывает зрителей.
Теодор рухнул на оттоманку, трясущимися руками расстегнул камзол.
– Зачаровывает намеренно, подспудно внушая им мысли, выгодные для Западного Серафа. Как считаешь, можно ли эти чары отменить? Можно ли их развеять, или они налагаются навечно?
Сложный вопрос, и я подошла к его решению, как обычно подходила к отделке нового платья – подшить здесь, обметать сыпучий срез там. Чары можно наложить, но чары можно и снять. Насыщенные волшебством стежки можно распороть и тем самым уничтожить чары или проклятие. Истинное чародейство не в том, чтобы проложить стежок или вырезать знак на глиняной табличке: подобные действия всего лишь упрощают работу волшебника, помогают напитать магией предметы, но не являются основополагающими.
– Не знаю, – вздохнула я. – Например, твои чары недолговременны. Может, оттого, что ты еще не поднаторел в мастерстве, а может, оттого, что здешние колдуны обладают какими-то секретными навыками…
Способности Теодора к колдовству нас так поразили, что я даже не задумывалась, какова его волшебная сила и как далеко она простирается. У разных чародеев дар раскрывался по-разному. Теодор слишком не искушен, чтобы втягивать его в эту запутанную интригу с серафскими колдунами.
– … Или ты неопытен, а я никудышный учитель, так как очень мало знаю, – продолжила я.
– Ты прекрасный учитель. И не надо щадить мои чувства, я понимаю, что по сравнению с серафцами я сущий неофит.
Теодор поднялся и принялся чистить светло-серый камзол с оплетенными шелком пуговицами. Камзол был изумителен и подогнан по фигуре, но не вполне шел Теодору, предпочитавшему одеяния цвета закатного солнца, богато украшенные вышивкой.
– Во мне нет ненависти к галатинским крестьянам, – вырвалось у меня.
– Ты о чем?
– О действии чар. Во мне нет ненависти к галатинским крестьянам. А у тебя?
– Нет, – после минутного размышления сказал Теодор. – Думаю, либо чары скоротечны, либо способность к волшебству убивает действие чар на корню.
– Либо эти чары просто усиливают уже имеющиеся чувства. Полагаю, будущий король Галатии не должен признаваться, что питает ненависть к крестьянам Галатии. Однако, по-моему, ты всегда к ним хорошо относился, так?
Я вопросительно взглянула на него. Теодор приподнял бровь.
– Ни сейчас, ни прежде – никогда я не вынашивал темных замыслов против галатинского крестьянства.
– Так же, как и я. – Я скупо улыбнулась, одобряя его политические взгляды. – Вопросов больше, чем ответов. Как ни крути. Например, – загнула я палец, словно пересчет всех стоящих перед нами загадок помог бы хоть как-то приблизиться к их разгадке, – как давно все это продолжается? Мне кажется, поначалу магию использовали для вполне невинных целей, только чтобы усилить впечатление от колдовских фокусов.
– Возможно. Или не для вполне невинных – люди когда-то верили в силу колдунов и боялись их, и эйниры использовали магов, чтобы держать народ в подчинении. Не перечь эйниру, не бунтуй, иначе он напустит на тебя колдуна. – Теодор расстегнул последнюю пуговицу на камзоле и сбросил его с плеч. – Что будем делать? – вот в чем вопрос.
– Мы? Делать? – горько усмехнулась я. – Что мы можем сделать, когда нам нанесен сокрушительный удар? Надеюсь, ты не собираешься объявлять всем, что ты – принц-чародей? А мне нельзя даже обмолвиться, что я побывала на представлении. Да и в любом случае никто мне не поверит – что значит мое слово против слова серафского двора?
– Верно, – вздохнул Теодор, – но не совсем. Представляешь, сколько решений было принято под влиянием чар за все эти годы?
– А теперь они пытаются натравить делегатов саммита на реформы Галатии, на ее законы.
Я расстегнула булавки на платье – страшная жара вкупе с невероятной усталостью давали о себе знать. Теодор обернулся, рубашка прилипла к его спине.
– Чертовы серафцы, – буркнул он, надевая камзол и застегиваясь. – Итак, нам дали понять, чью сторону они примут в гражданской войне. И чью сторону, как они надеются, примут и все остальные.

33

Той ночью я, Аннетт и Теодор засиделись допоздна, планируя отъезд в Галатию. Адмирала Мерхевена и его леди мы решили оставить в Серафе – пусть себе представляют интересы нашей страны на саммите. Однако участь четы Мерхевенов волновала меня меньше всего на свете. Я всем своим сердцем стремилась вернуть Теодора в Галатию, надеясь, что он при поддержке своего отца созовет Совет дворян, вдохнет новую жизнь в реформы и предотвратит гражданскую войну.
А затем вдруг настало утро. Собравшись с силами, каковых у меня осталось не так уж и много, я облачилась в свой любимый жакет цвета морской волны, пошитый на манер солдатского мундира. Нам предстояла битва. И хоть боец из меня был еще тот, я собиралась драться до последнего. От мысли, что чары или проклятия можно призвать на дипломатическую службу и с их помощью без особого труда устранить любого, кто встал на пути, у меня сдавило грудь больнее, чем от небрежно зашнурованного корсета.
Вместо туфель я надела шелковые тапочки, выскользнула в холл и тихо-тихо, на цыпочках, прокралась к залам, где велись заседания и переговоры. Однако в гулком атриуме дорогу мне преградила толпа дам: леди Мерхевен, Аннетт, Дуана и дюжина серафок, галатинок и экваторианок. Глаза их метали молнии, шепот голосов эхом перекатывался по коридору с высокими сводами. Внутри Аннетт все явно кипело от гнева: лицо ее было непроницаемо, словно маска, однако кулаки с остервенением вцеплялись в складки платья. Интересно, что потревожило это осиное гнездо? Не я ли ненароком, отказавшись прогуляться с ними этим утром?
– … Проклятиями, – донеслись до меня слова, громким эхом отскочившие от мраморных стен. Произнесла их довольно высокая серафка в изящном декольтированном платье, накинутом поверх белой хлопковой сорочки – удачное сочетание галатинского стиля и западно-серафской чувственности. Аннетт, не видя меня, упрямо тряхнула головой, готовясь ринуться на мою защиту.
– К тому же она пеллианка, – фыркнула дама из Восточного Серафа. – Говорят, она родилась в Галатии, но, право, какое это имеет значение? Ей здесь не место. Это неприлично.
– Попросту непристойно. И подумать только – будущий король Галатии собирается жениться на презренной эмигрантке, пренебрегая союзами, которые бы упрочили положение как Галатии, так и любой из наших стран, – отозвалась высокая серафка.
Я шаркнула тапочками по мраморному полу, и леди Мерхевен вскинула на меня глаза.
– Достопочтенные леди, – нарочито громко воскликнула она, отводя от меня взгляд, – предлагаю пройти на террасу и выпить чаю, не возражаете?
– А ваша… землячка составит нам компанию? – спросила дама из Западного Серафа, явно давая понять, что мое присутствие не желательно.
– Это уж ей решать, Эйфе, – холодно ответила леди Мерхевен.
– К сожалению, я занята, – тихо прошептала я, затем, немного осмелев, добавила: – Не знаю, какие слухи тут обо мне распускают, но я не накладываю проклятий.
– Чего не знаю, того не знаю, – вскинула плечи Эйфе, – однако вы зашли слишком далеко, изучая искусство проклятий в нашей библиотеке.
Я чуть рот не открыла от удивления – кто доложил ей о моих поисках в библиотеке? Неужели Альба шпионила за мной в университете, когда я заметила ее на улицах Изилди? Или кто-то другой не спускал с меня глаз?
Что ж, в любом случае мои походы в библиотеку отрицать бесполезно.
– Да, я воспользовалась вашим библиотечным кладезем мудрости и приветливостью ваших ученых. Но меня интересовали не проклятия.
Дуана, до сей поры сдержанная и не желающая, казалось, возводить напраслину на кого бы то ни было, нахмурилась.
– Но тогда почему, – спросила она, – вы изучали работы, посвященные наложению проклятий?
– Да потому что ни о чем другом в древних пеллианских текстах не говорится! – рявкнула я, но тотчас же взяла себя в руки. – Меня интересует магия. Древние пеллианцы практиковали проклятия. Я – нет.
– Это вы так говорите, – накинулась на меня Эйфе. – Поразительно, как можно допускать на саммит простолюдинов-чародеев! Да вы ведь всех нас проклясть можете!
– Уверяю вас, я здесь не за тем, чтобы наводить проклятия. Я здесь лишь потому… – Я с трудом подбирала слова. – Я здесь по приглашению принца Теодора.
«Кто-то колдует, – хотелось мне закричать, – но я не знаю, как и зачем».
– Прошу меня извинить, я вас покину, – заявила Аннетт, подошла ко мне и у всех на виду взяла меня под руку.
Дамы, выстроившись в цепочку, прошествовали мимо. Дуана сочувственно улыбнулась, но леди Мерхевен прошла, не удостоив меня и взглядом. «Она не желает иметь ничего общего с новоявленной парией», – подумала я. Так или иначе, но путь к залам заседания был для меня закрыт, да и не стоило возбуждать лишних подозрений, мелькая там, где мне мелькать не полагалось.
– Я бы прогулялась, – призналась Аннетт. – Все утро слушала злобное шипение этого клубка змей, у меня аж голова разболелась.
– Сочувствую.
– Я даже немного рада, что аристократы подняли бунт – благодаря ему мы пораньше вернемся домой, – Аннетт тоскливо улыбнулась. – Давайте спрячемся от всех до ланча.
Я с радостью согласилась. Мы пошли, не торопясь, мимо холлов и залов заседаний, мимо веранд и лоджий, соединяющих главное здание с другими, менее используемыми корпусами резиденции.
– Должна заметить, вы держитесь великолепно, – сказала Аннетт, оглаживая ароматные лепестки разросшуйся белой гардении. – Они, то есть большинство из них, просто свора мерзких старых ведьм, а вы даете им достойный отпор. Из-за этого они злятся пуще прежнего, но какое вам до них дело…
– Мне так не кажется, – ответила я, вдыхая пьянящий запах гардении.
– Леди Мерхевен хочет познакомить меня, прежде чем мы уедем, с одним джентльменом из Восточного Серафа, – внезапно сказала Аннетт. – Он делегат, кузен Дуаны, у него косичка и шрам на левой… А, неважно, вы ведь все равно его не видели.
– И как вы собираетесь выпутываться?
– Вот за что я вас люблю, – улыбнулась Аннетт, – так это за ваш прагматизм. Никаких тебе терзаний, как бы кого не обидеть.
Сказать по правде, я об этом даже и не подумала.
– Я не пойду на свидание, не отвечу на формальные приглашения посетить его. – Аннетт пожала плечами. – Ни к чему вообще втягивать вас во все это, просто я хотела, чтобы вы знали… Я благодарна, что вы не льете воду на их мельницу. И… если кто-нибудь спросит, где я… позвольте мне исчезнуть, скажите, что я словно сквозь землю провалилась.
– Разумеется, – уверила ее я. Как несложно оказалось выполнить поручение Виолы. Хотя, попроси меня Аннетт о чем-либо другом, я бы все равно пришла ей на помощь. – В любом случае мы скоро отплываем.
Она сжала мою руку, кашлянула, прочищая горло, и сменила тему.
– Мне кажется, – заметила она, когда мы миновали ряд домов с распахнутыми окнами, оплетенными плющом, – это резиденции дипломатических корпусов Западного Серафа.
– А нам позволено здесь находиться? – спросила я.
У меня было такое чувство, словно нарушаю границы частного владения: из окон доносился запах свежезаваренного чая и неуверенные гаммы, играемые чьей-то робкой рукой.
– Это, как-никак, общественные сады. А напрашиваться на чай мы с вами не собираемся.
Взяв меня за руку, Аннетт повела меня к склонившемуся над прудом серебристому буку, но я остановила ее.
Музыка, легкий перебор нот, которых я прежде не замечала, вдруг привлекли мое внимание. Я не просто услышала их. Я их почувствовала, они пробудили во мне целую палитру эмоций, похожих на ностальгию сладких воспоминаний о счастливом прошлом. Я двинулась следом за звуками и очутилась перед невысоким домиком с низким карнизом. Луч света беспрепятственно пробирался в узенькое оконце, но постороннему взгляду вход был явно заказан. Я, однако, пренебрегла подобным предупреждением и заглянула внутрь.
Три девочки-подростка сидели вокруг женщины, наигрывающей гаммы на изысканной светлой серафской мандолине. Я мало что смыслила в игре на подобных инструментах, но точность и красота, с которой женщина исполняла простенькие гаммы, подсказали мне, что она – настоящий мастер своего дела. Девочки повторяли каждое ее движение. Одна из них превосходила подружек в музицировании, и на грифе ее мандолины колыхалась розовая ленточка.
Наставница снова сыграла гамму, на этот раз более плавно, и девочки послушно воспроизвели ее. Вдруг солнечные искры засветились вокруг струн на мандолине с ленточкой. Чары. Две девочки уставились на подружку, продолжавшую наигрывать музыкальное упражнение. Они тоже видели зарождение чар, но либо еще не умели создавать их сами, либо им не дозволялось этого делать.
Сердце мое учащенно забилось, радость и покой, охватившие меня при первых звуках музыки, сменились нарастающим страхом.
– Ваше поведение можно счесть оскорбительным.
Я подпрыгнула на месте, резко обернулась – передо мной стояла Аннетт.
– Здесь в пруду водятся парчовые карпы. Вам следует взглянуть… – Аннетт осеклась, увидев мое лицо. – Да что с вами?
Я схватила ее за руку и поволокла за собой, желая убраться как можно быстрее и как можно дальше от этих треклятых звуков, звенящих, словно напевный ручеек. Подошвы моих тапочек стерлись на каменистой дорожке, ноги болели, но мне было все равно. Мне было все равно, даже если бы мои тапочки разлетелись вдрызг.
– Софи! – предостерегающе прошептала Аннетт. – Я понимаю, что-то стряслось, но не показывайте виду. На нас смотрят, а вы выглядите, словно только что стали свидетельницей убийства.
Я замедлила шаг, приосанилась, как положено истинной леди, и подняла глаза. Леди Мерхевен, Сиован, Эйфе и другие благородные дамы высшего общества таращились на меня с веранды главного корпуса.

34

Как только встреча за завтраком подошла к концу, я отыскала Теодора и потащила его на маленькую веранду, подальше от адмирала Мерхевена, бросающего на меня уничижительные взгляды.
– Кто-то настроил их против тебя, – вздохнул Теодор, когда я рассказала ему про встречу с дамами и урок музыки. – Но ты и в самом деле изучала труды по проклятиям?
– А как же иначе? Пеллианцы только о них и писали. Что мне оставалось делать? Ты же сам предложил…
– Да знаю, знаю! Я сам предложил провести расследование, но мы, похоже, попали впросак, и нам теперь вовек с этим не разобраться, не говоря уж о чем-то другом. А ты уверена, что на музыкальном уроке видела именно чары?
– Более чем. Они здесь обучают музыкантов. То, что мы уже с тобой видели, достаточно скверно, но это… программа обучения, как с помощью магии оказывать влияние на людей… это – из рук вон плохо.
Теодор схватился за голову, и его тщательно заплетенная напомаженная косичка превратилась в неряшливые лохмы.
– Чем быстрее мы отсюда уберемся, тем лучше. Кто бы ни следил за каждым твоим шагом, он уверен, что в твоих силах разоблачить их.
– У меня мысли путаются, – пожаловалась я.
– Не у тебя одной. Если они распускают о тебе сплетни, как я могу им доверять!
Я согласно кивнула. Но ни сам Теодор, ни его игрушечный церемониальный меч не оградят меня от нападок недоброжелателей.
Мы молча прошлись по саду, по согретой солнцем дорожке из ракушечника, на которой, извиваясь, сплетались тени деревьев.
Я тянула Теодора в глубь сада, подальше от центра: в глазах у меня закипали слезы. Я пыталась воспрянуть духом, но злоба душила меня, и горькие капли, обжигая, потекли по моим щекам. Наши союзники манипулировали нами, Галатию затягивало – если уже не затянуло – в омут гражданской войны, а я ничего не могла поделать, чтобы все это прекратить. Будущее – то самое будущее, на алтарь которого я сложила свой магазин, – рушилось на глазах. Я припомнила чувство безмятежного счастья, охватившее меня, когда я подсматривала за музицировавшими девочками. Оно дремало во мне, чары лишь пробудили его к жизни, и радостные воспоминания захлестнули меня: вот Теодор делает мне предложение, вот я ликую, приветствуя победу реформ, а вот… А вот волшебный цветок счастья, распустившийся на радость миру, осыпается под ветрами безжалостной реальности и превращается в голый уродливый стебель.
Я давилась рыданиями, пока не услышала голоса по ту сторону живой изгороди, и тут же затихла. Теодор, понимая, что я не желаю никого видеть, положил руку мне на плечо. Я очнулась, огляделась: мы стояли возле Царицына бука, рядом с потайным лазом между опорами увитой розами решетки. Друг за другом мы проскользнули в благоухающую нишу, и я присела на скамеечку, чтобы прийти в себя. Голоса приближались.
– Дай же мне на тебя налюбоваться! Поверить не могу – это и вправду ты! – послышался тихий, смутно знакомый женский голос, переполненный восторгом. – Так бы и сжала тебя в объятиях, да и не отпускала!
Я зарделась и распахнула глаза – вот так переплет. Если я и хотела что-нибудь здесь подслушать, то предпочла бы разговоры о политических авантюрах, а не любовных интрижках.
– Нельзя, чтобы нас тут увидели, – сказала вторая женщина. И ее голос показался мне знакомым. Невероятно знакомым.
– Знаю, знаю… Вилла готова, но кого же ты подкупила, чтобы добраться сюда?
У меня глаза на лоб полезли – да это же Аннетт и Виола! Я вцепилась в руку Теодора, взглянула ему в глаза и поняла – он их узнал.
Мы выбрались из ниши. Я раздумывала, стоит ли заговорить с ними или, наоборот, утащить Теодора подальше, как вдруг позади меня дробно застучали камешки, и девушки, подскочив, как ужаленные, резко обернулись.
В мою юбку, волочившуюся по дороге, впились колючки росшего по бокам тропинки чертополоха. Я вяло взмахнула рукой, приветствуя подруг.
– Софи! – бросилась ко мне Виола. На ней был старомодный, безыскусно скроенный дорожный костюм, не спасающий от жары, зато не привлекающий к своей владелице внимания. Вырвав подол платья из цепких лап сорняка, я поспешила ей навстречу. – И Теодор! Признаюсь, я надеялась с вами повидаться, но все-таки не здесь и не сейчас.
– Что ты тут делаешь? – зашипела я.
То, что Виола приехала в Сераф тайно, – это уж как пить дать, иначе нас с Теодором уведомили бы о ее прибытии, а эти двое не хоронились бы в саду, как парочка полоумных воришек. С Аннетт мы разговаривали пару часов назад, и она ни слова не сказала про Виолу, а оброненная ею фраза, как я теперь поняла, была ее прощальным напутствием.
Вместо ответа Виола скорчила снисходительную гримаску, а вперед, расправив плечи, выступила Аннетт.
– Мы готовим побег, – сказала она. – Что бы мы ни делали в Галатии, нас травят, словно гончие – лисиц.
– Мы собирались всем рассказать, и вам с Теодором тоже, – прибавила Виола. – Как только все утрясется. Но за последнюю пару недель ситуация разительно поменялась.
Она расстегнула верхние пуговицы жакета и ослабила завязанный на шее платок.
– Не бранись, Тео. Время не ждет, да ничего уже и не изменишь.
– Тогда объяснись, – нахмурился Теодор. – Если ваши козни выйдут наружу, я должен быть к этому готов.
Галатинская делегация и так находилась в центре скандала, ей только побега влюбленных девиц не хватало. Вот же не было печали!
– Ладно. Когда Аннетт пригласили войти в состав делегации, мы сразу поняли, как извлечь из этого пользу. Вообще-то это не совсем побег. – Виола жалобно поглядела на Теодора. – Мы мечтали об уединенном месте. Подальше от Галатии.
– Подальше от Галатии, – безмятежно повторил Теодор.
– Так ведь многие поступают! Уезжают в Объединенные Штаты или сюда.
– Обычно по дипломатической или торговой надобности. И обычно с благословения короля.
– Обычно. – Виола смело выдержала стальной взгляд Теодора. – Но не всегда. Иногда из-за всяких грязных афер, а иногда чтобы просто пожить в мире и спокойствии, вдали от кривотолков и политических махинаций. С тех пор как украли мои эскизы, мерзкие картинки, жуткие карикатуры и чудовищные сплетни следуют одна за другой. Нам захотелось сбежать от всего этого, от бесконечных пересудов, от варварских брачных планов, и Аннетт за время своего пребывания в Серафе нашла нам виллу.
– Теперь понятно, почему у тебя так часто болела голова, – надула я губы.
– Прости, Софи, мне ужасно стыдно, что я оставляла тебя на растерзание этих старых клуш с их несносными сплетнями.
– Мы решили провести на этой вилле лучшие дни своей жизни, – добавила Виола. – Невзирая ни на что – ни на время, ни на место.
– Неужели? – Теодор мотнул головой. – Вы бежите прочь от семьи, от обязательств! Что скажет на это твой отец, Виви?
– Две недели назад он сам сказал – уезжай! – Виола прикусила губу, чтобы не закричать. – Веришь или нет, но это отец отправил меня сюда. Галатия на грани краха. Находиться там опасно не только для знати, но и для простолюдинов.
– Продолжай, – кивнул Теодор. – Как удачно, что ты поспела вовремя, – язвительно добавил он, – и застала нас здесь. Мы ведь уезжаем.
– Я продолжу, и, возможно, ты еще передумаешь. Лорд Поммерли в Хейвенспорте поднял армию против своего же собственного народа. Я еле выбралась из столицы. Улицы кишат бандитами, они не жалеют ни дворян, ни своих же собратьев, если те выступают против реформ. Магазины грабят, чучела сжигают. Те дворяне, кто еще не успел укрыться в родовых поместьях, они… – У Виолы пресеклось дыхание, губы ее, нежные, как лепестки роз, задрожали. – Некоторые, я знаю, так и не добрались до своих усадьб. А сколько тех, что сгинули без вести…
– Откуда ты знаешь, что они не добрались?
Виола подняла на Теодора печальные, полные слез карие глаза.
– Я узнала их тела, они до сих пор висят на крепостном валу…
Меня чуть не вывернуло наизнанку, и я опустилась на скамью. Снова мятеж, но на сей раз более беспощадный, чем тот, что вспыхнул в Средизимье.
– И что теперь?
– Вернуться?.. Тео, страшно подумать, что вас может ждать в галатинских доках! А если мятежники заняли порт?
– Они не мятежники, Виола. Мятежники – это проклятые аристократы, поставившие себя выше закона. Я возвращаюсь. Иного пути нет, я должен навести порядок, сплотить дворян, сохранивших верность закону, и объединить их с простыми гражданами, теми, кто поддерживает реформы.
– Смотрю, ты настроен решительно, – произнесла Виола.
– А что, кто-то сомневался? – набросился на нее Теодор. – Само собой, решительно!
– Но если… Если кто-нибудь не пожелает возвращаться? Может, мы организуем здесь эмигрантское сообщество? Хотя бы на какое-то время, – вмешалась Аннетт. – Я не хочу, чтобы из-за моего возвращения кто-нибудь пострадал.
– Я не намерен потворствовать твоему пребыванию здесь и поощрять других присоединиться к тебе, – отрезал Теодор.
– А я так надеялась, Тео, что уж ты-то нас поймешь, – тихо сказала Виола и нерешительно взглянула на меня. – Я понимаю, вы считали, что ваша помолвка окажет благотворное действие в сложившейся политической ситуации, однако именно она, вероятнее всего, и заставила некоторых дворян преступить черту.
– Я никогда не бежал от своего долга, – тяжело задышал Теодор и посмотрел на меня. В обращенном ко мне взгляде я прочла все: раскаяние, надежду и несокрушимую веру.
– Твой долг никогда не принуждал тебя жениться против воли, – огрызнулась Аннетт. – Или тащиться на дипломатический саммит, чтобы гарцевать, словно призовой жеребец, перед желающими тебя приобрести.
– Прошу вас, – встала между ними Виола. – Сделанного не воротишь, Теодор. Аннетт и я вольны распоряжаться собой, как нам заблагорассудится. Не в твоей власти приказать нам вернуться в Галатию, как не в нашей власти уговорить тебя остаться тут. В любом случае есть дела поважнее, чем вопросы нашего места проживания.
– Согласна, – сказала я, наконец-то вступив в разговор. Голос мой прозвучал словно колокол, возвещающий окончание литургии.
– Нам пора, – шепнула Аннетт и втиснула мне в руку записку. – Мы хотели отправить это вам после нашего отъезда, но раз уж нам повезло встретиться, возьмите прямо сейчас.
Названия, написанные на бумаге четким аккуратным почерком Аннетт, ничего мне не говорили.
– Здесь адрес нашей виллы, – пояснила Виола. – Провинция, город, название усадьбы.
Я обняла их и все тем же свистящим шепотом пожелала удачи, не особо веря, что их затея сработает, но лелея надежду, что им все-таки повезет. Теодор поколебался мгновение, но затем расцеловал обеих в щеки.
– Если события примут дурной оборот и не сможете вернуться домой, – сказала Виола, – вы всегда знаете, где нас найти.

35

Пока Теодор заседал на дополнительном совещании, организованном на ночь глядя, и пытался решить все запланированные на неделю вперед вопросы в оставшиеся нам полтора дня, я вернулась к себе в комнату. К моему несказанному удивлению, на столе меня поджидал поднос. Приподняв салфетку, я обнаружила фрукты, сыр и тонкую серафскую лепешку. Видимо, Теодор взял на себя смелость заказать мне ужин, подумала я и воздала хвалу его предусмотрительности.
Я развязала ленты шляпы, скинула туфли, скатала чулки и накинула пеньюар – а почему бы, собственно, и нет? На ужин меня не приглашали: я, как и предвещала леди Мерхевен, расстроила слишком много гостей. Ну и отлично. Я ощущала себя цветком, который на долгое время оставили без воды под палящими лучами солнца. Усевшись за туалетный столик, я принялась вытаскивать шпильки из прически, потирая зудящую от боли макушку, где волосы были слишком туго затянуты, и вычесывать помаду.
Мелодично звякнула серебряная ложечка, и что-то мягко упало на пол.
– Оникс! – воскликнула я, но поздно – котяра стянул со стола кубик сыра и уминал его, набивая ненасытное брюхо. – Вот ворюга!
Я метнулась к подносу, снова прикрыла его салфеткой и только тут сообразила, что кот сожрал целых два куска сыра.
Легонько пихнув его ногой, вернулась к туалетному столику. Едва я нанесла на лицо увлажняющий крем и почувствовала себя возрожденной к жизни, как вдруг из-под стола донеслись булькающие звуки.
Оникса тошнило на ковер.
– Разрази тебя гром! – буркнула я.
Надо было как-то доставать его из-под стола, иначе он бы загадил превосходный светлый шерстяной ковер. Я посмотрела на Оникса – тонкая струйка желчи потекла у него из пасти, а потом он затрясся, словно в припадке.
Я отшатнулась. Я мало что понимала в котах, хотя слышала, что время от времени они отрыгивают шерсть. Правда, то, что творилось с Ониксом, на отрыжку походило мало. Коту было совсем худо.
Я посмотрела на поднос. Вряд ли кот занедужил от сыра, верно? Коты – известные любители молока. «Пока ведерко полно молока, доярка – лучший друг кота», – гласит галатинская пословица. Но все остальное на подносе осталось нетронутым, даже фрукты, которые, как мне казалось, для котов – сущая отрава…
Отрава! Но это же невозможно!.. Я оглянулась на Оникса – его перестало тошнить, а на полу перед ним выросла кучка того, что прежде называлось сыром. Кот отшатнулся от нее и жалобно мяукнул.
И что мне делать с отравившимся котом? Мне пришла на ум история, как-то рассказанная в городе одной из соседок: ее племянница выпила полбутылки синьки. Насколько помню, они промыли ей желудок – ну, с этим кот и сам справился, но что потом? Я забыла. Может, они дали ей воды? Укутали потеплее?
Дрожащими руками я налила в серебряное блюдечко воды и поставила перед Ониксом. Он полакал немного, неуверенно прилег на пол и снова затрясся.
И тут меня прорвало – да в своем ли я уме? Суечусь тут вокруг какого-то безмозглого помойного кота, когда мне самой – меня как обухом по голове ударило – грозит смертельная опасность. По приказу Теодора или без его ведома, но кто-то притащил сюда этот поднос. И что дальше? Я бросилась к балкону, закрыла двери, защелкнула все щеколды, задвинула все задвижки, проверила, все ли замки на запоре. Хотя вряд ли это поможет, если у кого-то есть ключи от моей комнаты, а они у него есть, иначе как объяснить появление в моем номере подноса?
Оникса снова затошнило. Я вскарабкалась на кровать, стоящую в противоположном конце комнаты, и забилась в самый дальний угол, словно могла укрыться там от беды.
Я решила не покидать комнаты, в противном случае тот, кто пытался меня отравить, поймет, что обмишурился. Лучше дождаться Теодора и объявиться поутру живой и невредимой.
Спать нельзя ни в коем случае. Я таращилась на дверь, пробегала настороженным взглядом по балкону – кто притаился там, извне, или, что еще хуже, здесь, внутри резиденции? Липкий пот катился у меня по спине, обдуваемой свежим вечерним ветром.
Я не смыкала глаз полночи, пока не услышала, как за смежной дверью звякнули ключи в замке и раздались шаги: вернулся Теодор. Я зажгла свечу в изголовье кровати. Сама себе дивясь, я вначале взглянула на кота, свернувшегося клубочком на ковре, который уже изрядно попахивал. Оникс, казалось, безмятежно спал, поджав под себя лапки, но, когда я подошла к нему, я поняла, что он не дышит. Я погладила его по бархатистой шерстке – от нее веяло холодом.
Ринувшись к смежной двери, я колотила в нее, пока Теодор мне не открыл. Я зарылась в его кровати под одеяло и прикорнула у него под боком на всю оставшуюся ночь. Легкий ветерок, проникая сквозь москитную сетку на балконной двери, вздымал и опускал прозрачный тонкий балдахин, и я даже подумала, а не померещилось ли мне это все. Но солнечный свет камня на камне не оставил от моих ночных иллюзий – бездыханное тельце Оникса наглядно свидетельствовало, что намедни меня пытались отправить на тот свет. Я показала Теодору застывший труп котика и поднос, который, как выяснилось, мой принц для меня не заказывал.
– Что нам делать? – прошептала я кипящему от праведного гнева Теодору. – Обвинять некого, да и обвинения могут и без того ухудшить наше положение.
– Слишком многие под подозрением, – прорычал Теодор и заходил, словно тигр в клетке, по кромке бахромчатого узорчатого ковра.
– Значит, моей смерти желают многие… Мило.
– Что произошло за последние два дня?
– Пришли новости о кризисе в Галатии. Или… – Я с шумом втянула воздух. – Или кто-то пронюхал, что мне стало известно про серафских колдунов… Ну, что они существуют.
– Кто мог пронюхать?
– Леди Мерхевен и Сиован заметили меня в холле после выступления мага. А затем в саду я подглядела, как преподают музыку.
– Леди Сиован – жена высочайшего эйнира. Если кому и известны секреты серафских чародеев, так только ей. – Теодор тряхнул головой. – Обвинить хозяев в попытке убить гостя… Для этого потребуются очень веские доказательства.
– Полагаю, мы здесь бессильны. Не можем же мы предъявлять обвинения всем подряд. Так что же предпринять? Стоит ли мне спуститься к завтраку и сделать вид, что ничего не случилось? Отправиться поглазеть на водные сады или в музей античного искусства, или куда там мы сегодня должны отправиться?
– Хорошая мысль. В комнате находиться опасно – если у них есть ключи, перед ними открыты все двери. А ключи у них есть.
– Мне придется ломать комедию, что никто не пытался меня отравить, а этот кто-то – тот, кто пытался меня отравить или содействовал покушению, – будет следовать за мной по пятам? – нахмурилась я.
– Надеюсь, актерские способности тебя не подведут.
– И это говорит человек, который однажды посоветовал мне… Как же ты сказал? «Никогда не играй на деньги, у тебя на лбу все написано».
– Тяжело признавать собственную неправоту, но должен напомнить – в истории с Пьордом ты врала столь вдохновенно, что все разыграла как по нотам.
– Сомнительный комплимент, – ответила я. Воспоминания болью кольнули в груди.
– Да, знаю. Я бы тоже хотел это поскорее забыть. Но ты справишься, я в тебя верю. Осталось продержаться всего ничего – до вечера. Я прикажу доставить наш багаж на «Кречет». Ночь мы проведем на корабле… А может, – добавил он так, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову, хотя я готова была поклясться, он продумал все заранее, – ты согласишься, что тебе самой пора воспользоваться чарами?
Все мои давнишние отговорки так и рвались у меня с языка, но, по правде сказать, у меня дрожали поджилки, и я уже сама задавалась вопросом, а не нарушить ли строжайшие чародейные запреты и суровейшие наставления моей матушки?
– В любом случае у меня нет на это времени, – жалобно заблеяла я.
И тут я вспомнила про платок Корвина, завернутый в обычную бумагу и ждущий отправки. Я вытащила его из ящика стола. Теодор взял его, посмотрел на искрящиеся пряди света, поблескивающие из-под аккуратно подвернутого края, и кивнул:
– Милая вещица.
– Я сделала его для одного ученого, который помогал мне в университете. Здесь не защитные чары, а чары на удачу, невозмутимость и успех. Это ему для экзаменов.
– Лучше, чем ничего. Отмени доставку и оставь платок себе, если с ним тебе будет спокойнее.
Минуту я колебалась – все-таки сознательно обойти правила так же плохо, как и нарушить их, но затем сунула платок в карман.
Теодор одобрительно кивнул.
– Держись людей и… – Он помедлил, взвешивая каждое слово: – Не ешь что попало.

36

День был нестерпимо жарким, и это при том, что солнце закрывали перистые облака. Лоб мой взопрел под полями соломенной шляпки, и я незаметно смахивала с бровей капли пота. Однако водные сады, это чудо инженерной мысли, стоили всех моих мучений. Они поражали воображение: раскинувшись на территории в тысячу акров, они прямо-таки влюбляли в себя восхитительными каналами, прудами и водопадами. Замечательным было и их расположение – на высоком, вздымающемся над морем плато: уходя вдаль, они, казалось, сливались с морем в одно нерасторжимое целое, и сложно было сказать наверняка, являлось ли это целое творением природы или рук человеческих.
Я держалась особняком, не смешиваясь с нашей группой, но и не удаляясь от нее. В кои-то веки неприязнь ко мне большинства делегаток, отчего мы держались друг от друга на расстоянии, сыграла мне на руку. Я пыталась вести себя естественно и вдыхала ароматы водяных лилий и цветущих деревьев – запахи, пропитанные морем и солью. Но как я ни старалась, все же я вздрагивала от каждого звука, шарахалась от каждой тени, замеченной краем глаза.
И когда наш экскурсовод приступил к бесконечной лекции об исторической и архитектурной значимости водных садов, я присела на скамеечку возле пруда, кишащего разноцветными рыбками.
Ко мне, в простеньком сером платье, как и подобает верующей квайсианке, приблизилась Альба. Ее появление было внезапным, ведь она не входила в нашу экскурсионную группу. Я отстранилась, инстинктивно отгораживаясь от слишком близкого соседства с кем бы то ни было.
– Пестрый карп, – сказала она.
– Что? – настороженно переспросила я.
Кто ее знает, может, под юбками у нее спрятан кинжал, а в кармане – флакончик с ядом. А может, она отвлекает мое внимание от того, кто шпионит за мной. А может, она и есть тот доносчик, который наводит тень на плетень на мои исследования в университете и разносит грязные сплетни.
А может, она просто безобидная монашка из Квайсета.
– Я про рыбу. Это пестрый карп.
– Вы ведь пришли сюда не с нашей группой…
Невысказанный мною вопрос грозовой тучей повис над безмятежной поверхностью пруда.
– Да, я пришла не с вами. В резиденции меня задержали дела, они же привели меня и сюда. – Она коснулась пальцем водной глади. К моему удивлению, рыбки – сине-голубые, желто-оранжевые, даже черные в крапинку, словно обсыпанные перцем, – не бросились врассыпную, а устремились к пальцу девушки. – Думаю, их здесь подкармливают, они привыкли к людям.
– А говорят, без труда не вытащишь и рыбку из пруда, – усмехнулась я, наблюдая за небесно-голубым карпом, кружащим вокруг пальца Альбы. – Они не кусаются?
– Хотели бы, да зубов нет. – Она оглянулась. – Как и у большинства здесь, в Изилди. Близок локоток, да не укусишь.
Я вздрогнула, но Альба погрузилась в созерцание кругов на воде, описываемых ее пальцем. Что это – угроза, выражение поддержки или обычная поговорка, сказанная для красного словца и не имеющая ко мне никакого отношения?
– Зачем вы пришли сюда? – прошептала я.
– Чтобы отыскать вас.
Нет, она ничего не знает. Никто ничего не знает. Все здесь такое будничное, такое обычное. Вот экскурсовод, низенький серафец с пучками седых волос, забранными за уши, вещает про систему труб и сифонов, управляющую потоками вечно текущей воды. Вот дамы внимают ему вежливо и чинно. Я обежала глазами сад.
– Это Мерхевен, – шепнула Альба. – Это он подложил яд.
Я отшатнулась.
– Не сам, конечно же. Он подкупил одного из слуг.
– Как… – Я захлопнула рот. Нет, она ничего не знает. Она просто хочет, во имя достижения собственных целей, стравить меня с соотечественником.
– Я бы советовала вам как можно скорее вернуться в резиденцию, – добавила монашка невыносимо мягким голосом. – Я выяснила, что он уезжает. Сегодня. «Кречет» – это же ваш корабль, верно?
– Невероятно, – выдохнула я. – Предположим, вы говорите правду, но – почему?
– Не здесь. У вас такой вид, словно вы повстречались с джимджи  – малюткой-водяным, злобным квайсетским духом. – Альба безмятежно рассмеялась, не сводя настороженных глаз с двух прошествовавших мимо серафок. – Пойдемте. Давайте спокойно вернемся в резиденцию, не привлекая лишнего внимания.
– Я не… – Я сглотнула комок в горле. – Я вам не доверяю.
– Великолепно. Не стоит доверять первому встречному. Однако мы с вами связаны нерасторжимыми узами, хотя у нас и нет времени проверять нашу дружбу на прочность. Вам нечего бояться меня и даже серафцев, хотя они своего не упустят. Истинная угроза исходит от ваших же собственных земляков.
– Именно так вы бы и утверждали, если бы хотели меня убить, – ответила я, постаравшись вложить в эту фразу всю свою убежденность, но голос мой предательски дрогнул.
– Прямо как по нотам… Он сразу сказал, что вы мне не поверите. – И Альба вложила мне в руки кусок ткани.
Нет, это не кусок ткани. Это – колпак. Из красной шерсти. Трясущимися руками я взялась за подкладку и узнала вышитые инициалы, увидела слабое сияние зачарованных стежков.
– Где вы его взяли?
– Если я скажу, что ваш брат здесь и дал его мне, чтобы вы мне поверили, вы отвергнете и этот довод. Так что думайте, как хотите.
Я не видела никаких причин доверять Альбе: колпаком Кристоса она могла завладеть самыми омерзительными и тошнотворными способами. Гладя шерсть и зачарованные стежки, я мечтала о том, чтобы судьба наделила меня даром читать в сердцах людей, словно в открытой книге, или же интуицией, безошибочно подсказывающей, кто лжет, а кто нет. К сожалению, таким даром меня обделили.
Но, похоже, другого выхода нет. В том запутанном клубке международной торговли и политики, в котором я, ничего толком не смысля, оказалась замешана, Квайсет представлялся единственной страной, заинтересованной в моей безопасности. А еще этот колпак – пусть и тоненькая, но все же ниточка, ведущая к моему брату. Однажды Кристос меня уже предал, но я до сих пор доверяла ему больше, чем окружавшим меня людям.
– Хорошо, – натянуто улыбнулась я, поднялась и, словно ничего не случилось, оправила юбки.

37

Похоже, дамы не заметили, что мы ушли. Да если бы и заметили, вряд ли бы их это взволновало: леди на саммите мало благоволили к галатинке-белошвейке и монашке-квайсианке. Мы медленно прогуливались по аллеям водных садов, прохаживаясь мимо южных красавцев-кипарисов, глядящихся в зеркало пруда.
У меня перехватывало дыхание, но я подлаживалась к неторопливому шагу Альбы. А она, словно наслаждаясь прогулкой, заглядывалась на свое отражение в озерцах и на белые кувшинки в прудах, наслаждалась запахами хвои и спокойствием каналов, чьи тихие воды, мерещилось мне, таили угрозу.
Наконец показались ворота, выводящие из этих райских кущ прямиком на душные пыльные улицы Изилди. Альба незаметно кивнула – нам туда. Миновав резные колонны из песчаника, мы очутились в городе: по правую руку от нас мерцало море, по левую зеленели леса, а впереди расстилались опаленные солнцем улицы.
Я плелась вслед за Альбой. Сворачивая за угол или проходя мимо высокой стены, я непрерывно озиралась – не крадется ли кто за нами, не шпионит ли. Вскоре мы очутились на площади, на одном из небольших рынков, где продавали только определенные товары. Здесь продавали специи, и нам в нос ударили запахи острого перца, душистого розмарина и ароматной корицы.
– До резиденции еще далеко, – испуганно напомнила я, когда Альба, втягивая носом воздух, задержалась у баночки с молотым перцем.
– Неужели? Ах, об этом я не подумала, – ответила она желчно, закрывая банку. – Я хотела убедиться, что нас не преследуют.
– Преследуют? – чихнула я – перчинки залетели мне в нос.
– Нам следует быть настороже, – пожала она плечами. – Но, полагаю, сейчас мы почти в безопасности.
– Почти в безопасности? – обмирая от ужаса и поражаясь спокойствию Альбы, давилась я словами. – Вы полагаете?
– Я понимаю, все это вам непривычно…
– А для вас – привычно? – прошептала я.
Она не ответила на мой вопрос и безмятежно продолжала:
– … Однако нам нужно как можно быстрее вернуться в резиденцию. Вы вряд ли воспрепятствуете отъезду Мерхевена, но ваш принц в состоянии это сделать.
– Почему вы не отправились прямо к нему?
– Потому что пообещала вашему брату защищать вас. Не унывайте. Мы почти на месте.
Мы ускорили шаг и, миновав магазины и конторы счетоводов, оказались на широкой аллее, ведущей к резиденции.
– Мерхевен собирается на всех парусах отплыть в Галатию, оставив вас с принцем Теодором в Изилди. Он назначил цену за вашу голову…
– Что?
– Не волнуйтесь, мы за вами присмотрим. Но Мерхевен нанял ассасина, одного из этих изилдинских дьяволов – про них вам, поди, на экскурсиях не рассказывали. Этакая местная достопримечательность. Мерхевен подстраховался – если вы осмелитесь отплыть из любого серафского порта, с вами случится нечто ужасное.
– Он не дерзнет поднять руку на наследного принца, – возразила я.
– Разумеется, нет. Но как насчет вас? Вы – никто, только путаетесь под ногами.
Альба ускорила шаг, и я еле-еле за ней поспевала. В главные ворота резиденции мы влетели, как вихрь.
– Да вам-то откуда это известно?
– Богатые люди не носят свой багаж. Приезжая ли, уезжая, они нанимают носильщиков. Я заплатила здешнему главе носильщиков, и он сообщает мне, кто куда прибывает или отбывает. Галатинские сундуки с печатью Мерхевена покинули берег сегодня утром. Самому адмиралу, ясное дело, много не надо – ему достаточно помады для волос да зубной пасты, но его жена… О, куда же она без своего гардероба!
– Я имела в виду, откуда вам известно, что он нанял ассасина?
– Ловкость рук и никакого мошенничества, – поморщилась она. – Вскрыла замок в вашей комнате, увидела записку с угрозами. Я ее не трогала, так что сами прочтете, если пожелаете.
Мы приблизились к колоннаде и замедлили шаг, стараясь не привлекать к себе внимания, чтобы не вызвать опасных толков и пересудов.
– Обыщите вашу комнату, если хотите, найдите записку, убедитесь, что я говорю искренне.
– А вы?
Альба бесстрастно посмотрела на меня.
– Я скоро вернусь. Мне надо отправить несколько сообщений, чтобы, так сказать, согласовать наши дальнейшие планы. – Вдруг она крепко сжала мою руку. – Отыщите принца – возможно, еще не все потеряно, он успеет опередить Мерхевена и отплыть вместо него в Галатию.
Вся как на иголках, я направилась в свои покои. Меня так и подмывало броситься туда сломя голову, но я заставила себя с достоинством и не торопясь пройтись по мраморному полу. Дрожащими руками я отперла замок и сразу заметила лежащий на туалетном столике клочок недешевой белой бумаги, запечатанной ярко-красной восковой печатью. Ни дать ни взять приглашение на ужин или на вечеринку. Я быстро пробежала глазами записку – написано четко и ясно, без экивоков и формальностей: похоже, Мерхевен считал меня шестилетней девчонкой, еле-еле складывающей по слогам.
«Я возвращаюсь в Галатию один. Вы и принц останетесь здесь, пока я за вами не пришлю. Не пытайтесь бежать, иначе вас убьют. Я нанял местных наймитов-головорезов из группировки а’Мавья. Словно сторожевые псы, они будут следить за каждым вашим шагом. И не вздумайте проболтаться об этом ».
С запиской-уликой в руке я подошла к двери, разделявшей наши с Теодором комнаты, и постучала. Скрипнув, она отворилась, и я нос к носу столкнулась с Мерхевеном.
– Так ты знаешь? – ошеломленно вскричала я, пялясь на стол Теодора, заваленный свеженаписанными бумагами.
– Что знаю? – слегка раздраженно нахмурился Теодор.
Я словно язык проглотила – Альба обвела меня вокруг пальца. Мерхевен никуда не уехал – вот же он, разбирает бумаги, обсуждает с Теодором последние правки в Соглашении об Открытом море или договорах о поставках зерна. Эта записка – фальшивка. Какая же я дура, что поверила ей, я ведь даже не знаю, какой у Мерхевена почерк!
Адмирал отшатнулся от меня, глаза его превратились в щелки.
Итак, пора выяснить правду. Я набрала в грудь больше воздуха.
– Вы уезжаете. Пытаетесь выкинуть нас за борт.
Повисла тягостная, мучительно долгая тишина. Желудок мой завязался узлом: что, если я ошиблась, сваляла дурака? Теодор приподнялся в кресле, глядя на меня, словно на загнанную в угол кошку, не зная, чего от меня ожидать – нападения или бегства. Затем он посмотрел на Мерхевена. Адмирал покраснел и вдруг бросил сквозь зубы:
– Вы вернулись чересчур рано. Я полагал, вы пробудете в водных садах еще несколько часов.
– Что она такое говорит? – тихо спросил Теодор. Мерхевен не ответил, и принц вышел из себя: – Отвечайте!
– Я уезжаю, а вы остаетесь. Вернусь в Галатию и восстановлю порядок в стране. Вытащу ее из болота, в которое вы ее завели. Вы пробудете здесь до окончания саммита.
– Какого болота? Страна движется вперед, не в вашей власти ее остановить!
– Вы не должны были победить! – вскипел Мерхевен. – Ваш «Билль о реформе» должен был полностью провалиться! На худой конец – претерпеть серьезные сокращения. Пришло время исправить эту ошибку. Как только вы уехали, мы начали действовать.
– Вы планировали это? С самого начала, как только мы вынесли Билль на обсуждение?
– Мы надеялись, что «Билль о реформе» не пройдет. Предполагалось, что поездка в Сераф станет для вас… хм… отдыхом от трудов неправедных. Утихнут разговоры о революции и реформах, народ вернется к грызне о ценах на нефть и времени посева озимых. Но чертов Билль прошел, и нам ничего не оставалось, как всерьез взяться за дело. Мы решили, что, пока вас нет в стране, мы восстановим дворянскую власть в Галатии и провинциях.
– Значит, это вы все организовали? – Теодор схватился за край стола. – Недовольства, восстания, о которых мы слышали, – дело рук не отдельных мятежников-дворян, а тщательно спланированный заговор? А подстрекатели кто? Вы, Поммерли? Сколько вас всего?
– Много. Я полагал, мы обо всем позаботились, но вы каким-то образом узнали про устроенные нами беспорядки, хотя я всеми силами пытался этого избежать, и теперь, словно несмышленый ребенок, хотите очертя голову броситься в самую гущу событий, круша все на своем пути. Мы вам этого не позволим.
– Я хочу вернуться в свою страну и вступить в борьбу за торжество закона!
– Закона?! Да вы просто младенец, ввязавшийся в игру, в которой ни черта не понимаете! Вы размахиваете крокетным молотком направо и налево и разносите воротца в пух и прах. Довольно! Умудренные опытом дворяне все исправят.
– Они станут сражаться, – тихо промолвила я. Мерхевен изумленно вытаращился на меня. – Народ, люди. Они не сложат оружия. Билль принят честно. Если вы попытаетесь отнять у народа реформы, люди выйдут на бой.
– Да прекратите вы, – сморщился, как от боли, Мерхевен. – Только и можете каркать – люди снова восстанут, люди снова восстанут… Я и раньше считал это глупостью, теперь же и подавно так думаю.
Глаза мои полезли на лоб – страшно подумать, как он далек от народа, как равнодушен к нему и как его недооценивает, тем самым наживая себе кровного врага.
– Но они уже сражаются. Мы оба это знаем.
– Ну, вспыхнул мятеж тут, ну, призвали к восстанию там. Неважно. Великой революции, которой вы запугали аристократию, не предвидится.
Я крепко сжала зубы: Мерхевену хоть кол на голове теши, он ничего не поймет. В отчаянии посмотрела на побелевшего, как мел, Теодора.
– Просто делайте то, что вам велено, – чуть ли не угодливо хихикнул Мерхевен, – и вскоре все наладится. Вы как были наследным принцем, так им и останетесь, и вскоре обо всем позабудете. Вам даже никто не запретит жениться – наоборот, полагаю, когда мы покончим с неурядицами, дворянство отнесется к ней , вашей невесте, более благосклонно.
– Держите карман шире! – вскипел Теодор. – Я вас арестую!
– Руки коротки, – вздохнул Мерхевен и прежде, чем я успела предупредить Теодора, выхватил из кармана миниатюрный серебряный пистолет и направил его на меня. – Не предполагал, что до этого дойдет.
– Тогда опустите пистолет! – Теодор сделал попытку выбраться из-за стола, но Мерхевен твердо держал меня на мушке. Спокойно и уверенно, словно настраивая струну на гитаре, он взвел курок.
– Вы угрожаете Совету мятежами и восстаниями, которые сами же и инсценируете. Вы распространяете слухи и памфлеты, призывающие к революции, а ваша колдунья-любовница дурит нам головы своей магией!
Держа меня на прицеле, Мерхевен не сводил глаз с Теодора. Я же глядела в черное дуло пистолета, как в бездну.
– Ничего подобного! – чеканя каждое слово, произнес пылающий гневом Теодор. – Мы ничего не инсценируем. Угрозы революции – не пустые слова. Вам не хуже моего известно, что народ повсюду оказывает вам сопротивление.
– Народ угомонится, когда вновь почувствует сильную руку власти. Вот чего ему не хватает – сильной руки власти.
– Это измена, – голос Теодора дрожал.
– Это не измена, – по-отечески ласково поправил его Мерхевен. – Это восстановление законности и порядка. Истинного, естественного закона. Лорды Крестмонт и Поммерли, а также ваш отец крепко держат бразды правления в своих руках.
– Мой отец, – гулким эхом отозвался Теодор.
– Да, ваш отец. Он не позволит своему заблудшему сыну стереть страну в порошок. Мы убедили его, что ваши реформы обернутся катастрофой для нашей страны, и он облек нас правом исправить совершенные вами ошибки.
– Правом… Он приказал вам бросить сына на произвол судьбы в Западном Серафе? Пригрозить пистолетом его нареченной?
– Он приказал мне сделать то, что я сочту нужным. Ради Галатии. – Мерхевен вздохнул. – Мне жаль, что так получилось. Но вы поймите, иного выхода у нас нет. Вы вдвоем останетесь здесь, дверь я запру – уж простите, а потом, когда я пришлю за вами, вернетесь в Галатию. Не раньше.
Смахнув с изящного мраморного столика ключи Теодора, адмирал поспешил к входной двери. В комнате повисла такая пронзительная тишина, что было слышно, как поворачивается в замке ключ и щелкают запирающиеся механизмы. А затем, словно рулон пропитанного по́том шелка, я рухнула на пол.

38

– И что теперь? – спросила я, дрожа как осиновый лист. – Бог мой, Теодор, они же решат… Они там, дома, решат, что мы их предали!
– Как только он отплывет, мы наймем корабль. В этом нам никто не помешает, – твердо заявил Теодор и отшвырнул кресло так, что хрустнули деревянные подлокотники.
– Помешает, – вздохнула я, выуживая из кармана записку Мерхевена. – Он нанял… чудно́е какое-то слово на серафском… в общем, ассасинов. Стоит нам показаться в порту, и нас убьют. Точнее, меня убьют.
– Мерзкая скотина, – выругался Теодор и присел рядом со мной. – Мы выпутаемся из этой передряги. – Он передернул плечами. – Да уж, подобного мы не предвидели.
Не знаю, зачем он это сказал – то ли чтобы успокоить себя, то ли чтобы утешить меня. А впрочем, неважно. Ярость, бурлившая во мне все время, пока Мерхевен целился мне в голову, и подавленный страх стремительным потоком хлынули наружу.
– А должны были! – выкрикнула я горькие, жалящие, словно осы, слова. – И я ведь предвидела… Я предупреждала – столь эфемерным понятием, как закон, дворянство не обуздать!
– По-твоему, я должен был предчувствовать, что, потеряв даже крупицу власти в Совете, дворяне изменят своему слову? – заорал на меня Теодор в ответ. – Что их ответом на реформы станет мятеж?
– Да! – Я смяла в кулаке складки платья, не зная, как вбить хоть толику здравого смысла в голову принца. – Да. Никогда их еще так не унижали. Никогда еще они не теряли власть.
– Но восстать против закона своей страны? Что же это за страна – без закона? В них воспитывали чувство долга, учили никогда не предавать свою родину…
– Да ты вообще ничего не замечаешь? – завопила я. – Неужели ты и вправду веришь, что какие-то старинные правила чести не позволят им творить, что захочется, и брать все, что вздумается? Они просто подменят эти правила новыми и станут разглагольствовать на каждом углу про свое благородство и свой долг перед страной, перед «подлинной» Галатией. – Как ни горька правда, сказать ее было необходимо. – Честь для них – расхожее понятие. Что способствует их выгоде, то способствует и их чести.
– Нет, – шепнул Теодор, – не для всех.
– Да, знаю, – тяжело вздохнула я, подавляя гнев. – Не для тебя, не для твоих братьев, не для Виолы или Аннетт. Но ты витаешь в облаках, ты отчаянно не желаешь смотреть правде в глаза.
– Послушать тебя, так дворяне, все мы, и я в том числе – просто падальщики, обирающие свою страну. Всегда такими были, всегда такими будем.
– Этого я не говорила, – отрезала я. – Но извиняться не собираюсь. Я прекрасно знаю, что ты и тебе подобные стремятся улучшить жизнь в Галатии, восстановить справедливость, и не стану петь тебе дифирамбы. Но сейчас-то ты понимаешь, понимаешь ли ты наконец, что дворяне одной рукой дают, а другой – забирают?
Теодор тряхнул головой.
– Ты хочешь, чтобы я признал свою неправоту? Отлично. Я был неправ. Довольна?
– Нет! Но теперь-то ты взял в толк?
– Даже если и не взял. – Теодор тяжело опустился на пол рядом со мной. – Когда мы вернемся в Галатию, мне преподадут такой урок, что я быстро научусь уму-разуму.
– Еще не все потеряно, – ободрила его я. – Мы знаем, что народ настроен решительно, намного решительнее, чем предполагает Мерхевен и его приспешники. Без упорной борьбы они не сдадутся.
– А мы к ним присоединимся. – Теодор коснулся груди и скользнул пальцами по фамильному гербу, вышитому на левой стороне камзола. Затем рука его безвольно повисла вдоль тела: выступить против знати – все равно что выступить против отца-короля. – Но прежде надо подумать, как отсюда выбраться.
– Ты умеешь вскрывать замки?
– К сожалению, нет, такому меня не учили.
Едва он поднялся на ноги, как стук в дверь эхом прокатился по комнате. Мы вздрогнули.
– Дьявол! Кто… кто там пришел по наши души?
– Через минуту я вас выпущу.
– Кто это?..
– Это Альба, – ответила я. – Монашка из Квайсета.
– А, ну само собой. – Теодор заправил за уши несколько выбившихся прядей волос. – Монашка из Квайсета. Только и делает, что взламывает дверные замки.
– Позже все объясню.
Замок щелкнул, дверь растворилась, и Альба воткнула изогнутую шпильку обратно под головной платок.
– Я сама все объясню, – поправила она меня и добавила после непродолжительного молчания: – Пока я объясняю, упакуйте необходимые вам вещи. Я отведу вас к брату… Всевышний свидетель – вам тут находиться небезопасно.
– Еще чего удумали – отвести ее к какому-то… брату? – До Теодора медленно доходил смысл сказанных Альбой слов. – Ее брат здесь?
– А где же еще! Не в Фене же, на рудниках!
– Надо поторапливаться, нам нужно в гавань, остановить корабль…
– Они уплывут раньше, чем мы доберемся до порта, – возразила квайсианка и обернулась ко мне. – Возьмите только пару самых необходимых вещей, которые уместятся в карманы.
Кивнув в ответ, я взглянула на Теодора, и в моей груди затеплилась надежда. Принц выглядел обескураженным: разбитые мечты и обращенная в прах работа нескольких месяцев выбьют из колеи кого угодно. Как снова собрать по кусочкам тот мир, в который он так верил, которому так доверял? Однако не все было потеряно, нам есть на кого опереться.
– У нас есть мы. У нас есть друзья, преданные нам и нашему делу. У нас есть народ Галатии, готовый драться за свои права.
Теодор долго молчал, затем кивнул – задумчиво, почти незаметно.
– Собери вещи, – прошептал он, и я бросилась в свою комнату.
Я распихала по карманам все, что могло мне понадобиться, – несколько монет, расческу, помаду для волос, шпильки, зубную пасту, коробочку с иголками и нитками, пару чулок. Мое хлопковое платье было достаточно практичным, но вот места для сменного наряда уже не оставалось. Сквозь приоткрытую дверь был слышен уверенный, внушительный голос Альбы. В кармане я наткнулась на завернутый в бумагу пакет – платок Корвина. Секунду поколебавшись, засунула в пакет расческу и шпильки. Удача мне пригодится, она стоит того, чтобы нарушить свои же собственные принципы. Да и кроме того, я же изначально зачаровала платок не для себя.
– Пойдемте, – сказала Альба, когда я вернулась. – Принц Теодор останется здесь. Пусть союзники Мерхевена, серафцы, думают, что вы следуете указаниям адмирала. Хотя бы пока. Позже принц присоединится к нам.
– Нет. Я не хочу расставаться с Теодором, – ответила я. Глаза Теодора – якорь, удерживающий меня в этом бурном житейском море, а мои глаза – якорь для него. – Мы не можем расстаться.
Я взяла его за руку.
– Альба права. – Теодор обнял меня, зарывшись лицом в мои волосы, и на какой-то миг, вдыхая знакомый запах его плаща, чувствуя его руки на своих плечах, я успокоилась. – Пока мы действуем согласно плану Мерхевена, его соглядатаи, оставшиеся здесь, ничего не заподозрят. Пока мы не пытаемся бежать, мы в безопасности. Так что я останусь, а ты займешься тем, что тебе привычно, – будешь исследовать город. Исчезнув вместе с тобой, я навлеку на тебя опасность.
Теодор понизил голос, чтобы Альба его не услышала, и зашептал:
– И помни: серафцы, также как и Мерхевен, жаждут твоей смерти. Им совсем не хочется, чтобы их чародейные секреты выплыли наружу.
В горле у Теодора запершило, и он отстранился. Рыдания душили и меня, но я в ответ только кивнула.
– Пора! – Альба решительно и настойчиво повела меня сначала к двери, потом по коридору, сквозь колоннаду и затем, кружа и петляя, словно путая следы, по городу.
Через какое-то время мы очутились на широкой аллее – главной артерии города Изилди. Я распахнула глаза: передо мной высился университетский квартал. А впрочем, чего я ждала – если мой брат где и живет в Изилди, то наверняка в университете. Отплывая из Галатии, он почти поклялся, что продолжит учебу, так что огромный, чудесный, открытый для всех университет Серафа – то самое место, где и стоило его искать. Пройдя мимо внушающих почтение библиотек и архивов, впечатляющих лекториев и театров, мы выбрались на захудалую, но чистенькую улочку с приземистыми книжными магазинчиками и винными погребками. Альба уверенно направила меня к облезлой двери какого-то бара. Я не могла прочесть его название на висящей над головой вывеске, но картинка – темная арка и свечи – говорила сама за себя: «Грот».
Зал был пуст, хотя из-за царившей в нем тьмы мне потребовалось несколько секунд, чтобы это понять. Черноволосая девушка в изумрудно-зеленом платке, скучающая в одиночестве у барной стойки, заметила наше появление. Она коротко кивнула, приветствуя Альбу, и уставилась на меня в изумлении, словно что-то обо мне знала. А затем, грациозно юркнув за стойку, растворилась в тени керамических кувшинов.
– Ваш брат здесь, – шепнула мне на ухо Альба.

39

Я в нерешительности застыла перед арочным, в мелких трещинках облупившейся штукатурки проемом. Мой брат… Радость вперемежку с горечью. Расстались мы довольно холодно, однако веря, что никогда его больше не увижу, я почти простила его. И вот мы встречаемся вновь. Что же я чувствую? В прошлый раз меня захлестывало счастье, ибо Кристос оказался жив, но сейчас – не возобладает ли надо мной гнев за то, что он снова потревожил мое спокойствие?
Напустив на себя уверенный вид, я раздвинула занавески и ступила внутрь.
Здесь в отличие от бара ярко сияли огни. Крыши не было, и пара боковых стен делали помещение похожим скорее на внутренний дворик, чем на залу. Повсюду находились люди: кто-то сидел, кто-то развалился на подушках. В чисто подметенных углах высились стопки книг, на столе валялась позабытая колода карт. Поколебавшись, я сделала еще один шаг, заставляя себя вглядеться в лица, а не предметы.
И первым, кого я увидела, оказалась Пенни.
– Софи! – Девушка вскочила, лицо ее засветилось улыбкой, которая тут же погасла.
Мы с ней расстались не очень-то хорошо, и я видела, как по ее лицу волной пробегают воспоминания, перенося ее из залитого солнцем серафского дворика в промозглую зимнюю Галатию – туда, где на пороге ателье она забрала причитающиеся ей деньги и ушла от меня. Ее глаза горели прежним огнем, в них мелькали горечь и сожаление, гордость и убежденность.
Я замялась, не зная, как начать разговор, но Пенни не растерялась.
– Отлично выглядите, – сказала она. – Мы читали о вас в галатинских журналах, в разделе светской хроники.
Пенни расхохоталась, и я не смогла удержать улыбки.
– Ну, вряд ли я настолько знаменита, чтобы попасть в подобные разделы.
– Вас там просто не называют по имени, – озорно хихикнула Пенни.
И тут появился Кристос, и у меня перехватило дыхание.
Он отпустил бороду – дело вполне привычное для Серафа, но неслыханное для Галатии – и волосы. Теперь он заплетал их в косичку. Одежду галатинского простолюдина, к которой я так привыкла, сменил на широкие серафские брюки и льняную куртку без жилета. Он возмужал, выглядел отчужденно и совсем не походил на прежнего Кристоса: старая жизнь, которую мы вели с ним в нашем продуваемом всеми ветрами домике, осталась позади, и мой брат стал человеком, начавшим новую жизнь.
– Софи. – Он не сделал попытки подойти ко мне, а я не сделала попытки подойти к нему. – Прости, что нам приходится так встречаться.
– И давно ты знаешь, что я в Серафе? – поинтересовалась я. Лучше уж чистый прагматизм, чем душевные терзания из-за того, что осталось невысказанным между нами.
– С той самой минуты, как ты сюда прибыла.
– А я вам про что, – ухмыльнулась Пенни, – светская хроника!
– Прошу, – опомнился Кристос, указывая мне на четыре стула, скучившихся возле необъятной тахты, – присаживайся.
– Спасибо… Давно ты здесь? – спросила я. – Смотрю, у тебя даже борода выросла.
– Ну, борода-то у меня выросла давно, – усмехнулся он. – Я начал отращивать ее, как только покинул Галатию. Бриться на корабле – та еще морока. В Фене я пробыл недолго – подзаработал денег в литейном цеху и рванул сюда. И вот уже несколько месяцев обучаюсь в университете у одного профессора политических и этических наук.
– А где же тогда твоя студенческая мантия?
Кристос махнул рукой на беспорядочно сваленную в углу кучу светло-серых хламид.
– Понятно… А твой профессор знает, кто ты?
– Не совсем. Ему известно, что я участвовал в революции, но его это не смущает. – Кристос склонил голову, обдумывая свои слова. – По крайней мере, он не позволяет этому знанию встать между нами. Революционные идеи в Серафе не особо приветствуются.
– Так я и думала. – Я задержалась взглядом на нефритово-зеленом жуке: побродив туда-сюда по бугристой поверхности тахты, он провалился в диванную щель и теперь прилагал неимоверные усилия, чтобы выбраться оттуда. – Почему ты не связался со мной?
– Сразу, когда сюда приехал? – Кристос усмехнулся – эту ухарскую кривую улыбочку я бы узнала, даже если б мой брат зарос бородой по самые брови. – Твой нареченный наказал мне не высовываться, чтобы не навести на след галатинские власти. Вот еще экстрадиции из Серафа мне не хватало, знаешь ли.
– Сразу, когда сюда приехала я .
– Решил проявить осмотрительность и подождать. Может, ты и не заметила, но в вашей делегации крыс не меньше, чем в порту на задворках Галатии.
– Сказать по правде, до последнего времени я этого не замечала, – призналась я. – Но ты-то почему столь хорошо осведомлен? И откуда… – Я запнулась: бросить ему в лицо «Откуда тебе вообще хоть что-то известно?»  и «Разве я могу тебе доверять?»  я не осмелилась.
– Думаю, самое время вмешаться в ваш разговор, – произнесла вдруг Альба.
– Ты ведь никакая не монашка, верно? – накинулась на нее я. – Ты… ты – квайсетская шпионка!
К моему изумлению Альба покатилась со смеху, а Кристос смущенно захихикал.
– Я и вправду монахиня, – призналась, Альба, вытирая слезы, – этакая, по мнению многих, заноза, вечно сующая свой нос куда ни попадя, но не более. Однако на саммите я действительно оказалась не просто так, мой долг здесь – вовремя прийти вам на помощь.
– Но почему? – слегка раздраженно воскликнула я. Тоска и боль, испытанные мною, когда я оплакивала, как мне казалось, навсегда потерянного брата, вновь растравили мои сердечные раны.
– Квайсет в отличие от наших друзей-серафцев с одобрением воспринимает проходящие в Галатии реформы. Причины этого, как вы, полагаю, уже уяснили, корнями уходят в запутанные экономические проблемы и политические махинации, связанные с установлением дружеских, взаимовыгодных связей. Ну а еще я лично ратую за всеобщее равноправие. Возможно, я просто наивная дура.
Я внимательно слушала ее: похоже, она говорила правду, хотя и не всю, скармливая мне лишь тщательно отмеренные и обдуманные частички истины.
– Когда прошлой осенью мне в руки впервые попали работы Кристоса, я немедленно снеслась с ним.
– Да, – кивнул Кристос, – а я организовал здесь небольшое сообщество, в которое, кстати, входят несколько людей из дипломатической резиденции. Так что я не спускал с тебя глаз.
– Надеюсь, ты их себе не особо намозолил? – поддела его я, вспомнив, как мы, бывало, шутя пикировались друг с другом.
– Ой, да ладно, – обиженно дернул плечами Кристос, – тоже мне – леди Годива!
– Так… – встала между нами Альба, – давайте назовем это наблюдением. Принимая во внимание, что ваши же соотечественники пытаются отправить вас на тот свет, наблюдение – меньшее из зол.
Я переводила взгляд с Кристоса на Альбу и обратно. Да, прежде я недооценивала своего брата, но возможно ли, чтобы монашка-квайсианка и ученый-экспат защитили меня лучше, чем охрана в дипломатической резиденции? По-видимому, да, иначе меня, избежавшей смерти от яда, но преследуемой по пятам зловещей тенью – наемником-ассасином, здесь бы сейчас не было.
– Какая нелепость! – вскинула я вверх руки. – Вся эта катавасия! Я ведь простая швея. За что меня убивать?
– Ходят упорные слухи, что одержимость принца Теодора реформами – твоих чародейных рук дело, – объяснил Кристос. – Чтение, конечно, не твое любимое занятие, но надписи к карикатурам ты же видела?
– Ведьма-консорт? Колдунья-революционерка? Подстилка-простолюдинка для принца? Пеллианка-интриганка? – Кристос, не моргнув, выдержал мой ледяной взгляд. – О да, я знаю, что обо мне говорят. Но что касается реформ, Теодор бы справился и без меня.
– Как скажешь, – равнодушно пожал плечами брат. – Но чтобы сдвинуть дело с мертвой точки и подтолкнуть людей к активным действиям, правда вовсе не важна. Призыв разделаться с ведьмой, которая, дергая за ниточки, управляет принцем, словно марионеткой, эффектно брошенный во время беспорядков в Галатии – и все: устои расшатаны, и знать получает карт-бланш.
– А Сераф мчится к ним на подмогу, – добавила Альба.
Я вжалась в диванные подушки, насколько позволил корсет. Конечно, серафцы тоже не прочь стереть меня с лица Земли хотя бы за то, что я проведала их музыкально-магические тайны. А кто знает, что им еще про меня понарассказали!
– И что же делать?
– Возвращаться в дипломатическую резиденцию для тебя небезопасно, – заявил Кристос. – Здесь, в университетском квартале, хватает людей, готовых тебя приютить, пока ситуация не прояснится. Одного из них ты уже знаешь – это Корвин.
– Что?
– Скажу как на духу, это я его к тебе подослал, – расплылся в улыбке Кристос. – Он мой добрый друг. Прослышав, что ты собираешься в архив, и догадавшись зачем, я попросил его оказаться там – в нужное время в нужном месте.
– А как ты узнал про мои сборы в архив?
– Дира Мбтей-Джоро на хвосте принесла, – улыбнулась Альба. – Мы с ней подруги в некотором роде… Я перетянула ее на нашу сторону. Взаимное недоверие к серафским интригам, сами знаете.
– Дира! – задохнулась я от удивления. – Да она меня ненавидит!
– Да нет же, нет. В ее жилах течет холодная кровь, что верно, то верно, однако Объединенные Штаты не откажут себе в удовольствии посмотреть, как со старой галатинской знати собьют спесь.
Мне на ум пришли слова Теодора про Соглашение об Открытом море, про то, что у каждой страны свои далеко идущие планы, и я в этих планах – лишь разменная монета.
– У меня такие потрясающие друзья, – ухмыльнулся Кристос.
– Ты змей-искуситель, Кристос Балстрад.
– А значит, неплохо, что я на твоей стороне, верно?
– Итак, змей, что дальше? И что с Теодором, он знает, где я?
– Я пошлю ему весточку, – успокоил меня брат. Голос его звучал тепло и нежно, да и сам он выглядел более степенным и уравновешенным, чем прежде.
В уголках его глаз залегли морщинки, которых там раньше не было, он не болтал без умолку, не рвался в бой: похоже, теперь ему больше нравилось созерцать и размышлять.
– Мы уплывем отсюда при первой же возможности, – сказала я. – Вернемся в Галатию.
– Кристос, – окликнула брата Пенни, слонявшаяся по дворику, чтобы не подслушивать наш разговор, – я тут подумала – твоя сестра наверняка умирает от голода. Может, у Мейрти чего-нибудь осталось? Какое-нибудь «передай-ка-мне» блюдо?
Кристос одобрительно кивнул.
– Да, и принеси нам вина!

40

Мейрти, владелица винного погребка, принесла нам гигантские деревянные тарелки так называемого «передай-ка-мне» кушанья, которое по-серафски звучало намного забавнее, чем в переводе на галатинский. Подобные кушанья в Галатии именовались закуской, и в благородных домах их подавали гостям для возбуждения аппетита перед основными блюдами. Кристос объяснил мне, что студенты обычно заказывали подобную еду на обед и передавали тарелки друг другу из рук в руки.
– Отсюда и название «передай-ка-мне».
– Ты уже свободно говоришь на серафском? – спросила я, не особо-то удивляясь. Кристос всегда легко схватывал иностранные языки.
– Да он на серафском лепечет, будто младенец! – воскликнула Мейрти, ставя передо мной увесистую тарелку из обожженной глины. – Это… как же их на галатинском кличут?
– Помидоры, – пришел ей на выручку Кристос. – Зато Мейрти на галатинском шпарит так, что ни слова не разберешь.
– Неправда! Просто с кем мне тут о помидорах на галатинском беседовать?
Она рывком ухватила с тарелки крохотную половинку оранжевого томата: помидоры были разрезаны пополам, а мякоть перемешана с травами и, как мне показалось, сыром.
– Не делитесь ими с братом, – подмигнула она мне.
Пенни, непривычно притихшая, сидела между мной и Кристосом и только переводила туда-сюда взгляд. Она, как и я, чувствовала себя неловко. Даже потешная Мейрти не могла смягчить возникшую между нами мучительную напряженность. Слишком свежи еще были воспоминания о том, как близки мы когда-то были и какими чужими стали. Что нам сказать, чтобы ненароком не всколыхнуть в памяти чудовищные события нашего прошлого? Разве понимали мы, пока не разразился мятеж, как мало мы друг о друге знали! Я работала с Пенни день изо дня, но ее решение присоединиться к восставшим и пожертвовать своим обеспеченным будущим стало для меня настоящим потрясением. А теперь она здесь, в иноземной стране, с Кристосом, от которого никогда не знаешь, чего ожидать. Пенни оказалась крепким орешком и, должна признать, намного смелее меня.
– Леди Софи, вы какое вино предпочитаете – красное или белое? – уточнила Мейрти, стреляя в меня зелеными глазами из-под изумрудно-яркого платка, окутывающего ее голову.
– Я не леди.
– Они так и не пожаловали вам титул? – поразилась Пенни. – А я-то надеялась, они прибавят парочку званий перед вашим именем.
– Нет, как была, так и осталась старой доброй Софи. – Я запнулась, вспомнив ехидные эпитеты в мой адрес на приемах. – И не забывай, они собираются меня убить.
– Да, верно, – смущенно потупилась Пенни.
– А ты что тут делаешь? – спросила я. – Ты ведь не сидишь в Изилди сложа руки?
– Сложа руки? Да у меня работы по горло. Я шью.
– Она самая выдающаяся белошвейка в студенческом квартале, – с гордостью произнес Кристос. У меня защемило сердце – о моей работе Кристос никогда не отзывался с таким восхищением. – Как только она повесила объявление, что шьет в галатинском стиле, к ней повалили клиенты. И теперь благодаря ей у нас есть крыша над головой.
– А также вино и дорогущие книжки, – добавила Пенни.
Что ж, по крайней мере в одном Кристос не изменился: пустившись на поиски знаний, он, как обычно, предпочел, чтобы другие оплатили его жилье и пропитание.
– Да не такая уж и выдающаяся, – поморщилась Пенни. – Просто галатинские платья… Похоже, галатинские наряды считаются здесь верхом совершенства, и раз уж я галатинка, то могу шить одежду хоть из половых тряпок – ее все равно раскупят.
– Жены делегатов – участников саммита носят в основном серафские костюмы, – заметила я. – Кто же тогда покупает галатинские платья?
– Многие. Я внесла некоторые изменения в наш традиционный стиль: использую в основном хлопковые ткани и свободные рукава. По такой жаре такие платья гораздо легче носить. Ученые мужи и богатые студенты заказывают приталенные жакеты и мантии. Захаживают ко мне и жены торговцев и владельцев магазинов.
– На официальных приемах все носят серафские костюмы, – пояснил Кристос. – Но видела бы ты этих жен делегатов на неформальном чаепитии! Да половина из них щеголяют в галатинских жакетках…
– Не видела и видеть не хочу, – отрезала я. – Хватит с меня и торжественных раутов с женами делегатов – сыта по горло!
– Мне казалось, ты в восторге от подобных церемоний. Все время, что ты пропадала у леди Виолы, вы же не только мерки снимали, верно? – ворчливо спросил Кристос с ноткой неодобрения в голосе.
– Мне нравилась леди Виола и ее друзья… – Перед глазами у меня всплыли любопытная Паулина, добрая Аннетт, неутомимая исследовательница Ниа, талантливая Маргарита… – Возможно, ты бы тоже их полюбил.
Кристос фыркнул и закатил глаза – обычно именно так он отвечал на мои настойчивые просьбы подмести кухню. Наверное, мне стоило разозлиться, я же, напротив, почувствовала странное успокоение – мы с братом вновь обретали друг друга.
– Этих женщин с саммита? Да большинство из них – гусыни…
– Ни слова больше, – предупредительно взмахнула рукой Альба. – В Квайсете есть поговорка: слово – не воробей, вылетит – не поймаешь.
– Чудесно, – расхохотался Кристос. – Значит, если правда глаза колет, вы ее в Квайсете и не говорите?
– Есть много иных способов сказать то, что хочешь, – пожала плечами Альба. – Правда чаще всего не нуждается в том, чтобы ее высказывали. Она и так всем известна. Утверждать очевидное, обижать человека словом у нас считается низким. Зло возвращается к тому, кто его породил.
– А отсюда мораль, – подмигнул мне Кристос, – Альба и хотела бы сказать что-нибудь плохое, да монашеские клятвы не велят.
– Шутишь, да? Это не имеет никакого отношения к моим клятвам. – Альба тряхнула головой и налила себе второй бокал вина.
– Как бы я хотела посмотреть твои работы! – Я обернулась к Пенни: – Хватит болтовни об обычаях квайсов, меня интересует жизнь моего брата в Изилди.
– При прочих равных я бы счел, что наилучшее прикрытие для галатинки в Изилди – стать помощницей Пенни. Однако принимая во внимание, что ты известная швея, я бы посоветовал тебе какое-то время держаться подальше от иголки с ниткой.
Только я хотела возразить, что, кроме швейного дела, мало к чему способна, как занавески взлетели, словно поднятые вверх сильным порывом ветра, и в комнату влетел Корвин в пропыленной, заляпанной грязью мантии.
– Прошу, заверь меня, что ты не пьян, – обратился он к Кристосу вместо приветствия.
– Пока нет, просто приятно провожу время в теплой компании.
– Сожалею, но времени для приятных бесед осталось мало. Мейрти говорит, они напустили на мисс Балстрад ассасинов.
– Напустят, если я стану плохо себя вести, – пошутила я и, вынув из кармана письмо Мерхевена, протянула его Корвину.
– Возможно, настала пора придумать, как переправить тебя обратно в Галатию? – начал было Кристос, но тотчас осекся, увидев, как переменился в лице Корвин.
– Почему никто не сказал мне, что нам предстоит иметь дело с а’Мавьей?! 
– С чем? – переспросила я.
Когда Корвин вошел, я опустила бокал из богемского стекла на стол, но продолжала сжимать его в руке. Теперь же, услышав его слова, от которых дохнуло смертельной опасностью, я медленно разжала пальцы.
– Все это выдумка… Как полагают… – сказала Мейрти.
– Не выдумка, – отрезал Корвин. – Серафские власти закрывают на них глаза, потому что сами частенько прибегают к их услугам. Я говорю об ассасинах. О профессиональных наемниках, чьи услуги баснословно дороги. О тайном обществе.
– Но мы ведь уже знаем, что Мерхевен заключил с ними соглашение.
Я повертела на языке новое слово, а’Мавья, пробуя его на вкус – надо же, жизнь внезапно обернулась так, что, возможно, мне следует знать, как по-серафски называются ассасины .
– А’махфиа означает «ассасин» ?
– Вы не так его произносите, – поправил меня Корвин, словно учитель ученика. – Надо говорить «а’Мавья». Серафский мягкий звук «в» довольно сложен. На самом деле а’Мавья означает не «ассасин»,  а «саламандра ».
– Саламандра? – вскричала я, стараясь не рассмеяться. – Лига зловещих убийц называется в честь миленькой маленькой ящерки?
– Саламандры не ящерицы, а амфибии. – Корвин никак не мог отвыкнуть от роли учителя. – А речные саламандры Западного Серафа порой достигают в длину двенадцати футов. Они обитают в руслах рек: лежат на самом дне, почти не двигаясь, и поджидают жертву. Как только та подойдет достаточно близко, они поражают ее, словно молнии. У а’Мавьи схожая тактика.
– Они отвратительны, – передернула плечами Пенни.
– Кто именно? – спросила я. – Речные саламандры или ассасины?
– И те и другие. Хочу в Галатию. Там речных ящериц нет.
– Амфибий. Зато у вас в горах водятся гребенчато-серебряные орлы, которые обезглавливают человека одним щелчком клюва. Они мне в кошмарах снятся, – поежился Корвин.
– Хватит пороть чушь, – рявкнул Кристос. – За головой моей сестры охотится а’Мавья.
– Но мы ведь об этом знали, – заикнулась я.
– Но мы не знали, что это – а’Мавья! – прошипел Кристос. – Почему ты нас не предупредила? – набросился он на Альбу.
– Прошу прощения, но в письме… – Альба взмахнула рукой, прося у меня письмо. Я вырвала его из рук Корвина и протянула ей. – В письме упоминаются порты, ассасины, ждущие приказа от Мерхевена… ох, да, действительно а’Мавья… Но я не поняла, что значит это слово, и не придала ему значения. Уж простите мне единственную оплошность в головокружительном танце ради доставки вашей сестры живой и невредимой.
– Пока я не попытаюсь вернуться в Галатию, они, надеюсь, ничего не предпримут.
Все обернулись ко мне: их взгляды красноречивее всяких слов сказали мне, насколько я недооценила опасность.
– А’Мавья выследит вас, – вздохнул Корвин. – Какие-нибудь заурядные наемники-головорезы стали бы ждать вас в порту, но а’Мавья – это не заурядные наемники. Они не станут ждать, когда вы попытаетесь уехать из Серафа, они отыщут вас, и когда они вас отыщут…
Корвин покачал головой.
– И любой, кто попадется им на пути, подвергнет себя опасности, – шепнула Мейрти.
– Здесь оставаться нельзя, – заявил Кристос. Мое мнение его, похоже, не интересовало. Я смерила его многозначительным взглядом, но он не обратил никакого внимания. – А’Мавье известно многое, но я уверен, о «Крольчатнике» они мало что слышали.

41

Утащив меня в свою комнату, Мейрти бросилась к сундуку, чтобы найти для меня подходящую одежду.
– Не обижайтесь, но вас за версту видно – вы как… бельмо на глазу.
– Как белая ворона, – пробормотала я.
Меня знобило. Вряд ли поиски платья увенчаются успехом: даже среди миниатюрных, по сравнению с пеллианцами, серафцев Мейрти выделялась деликатным сложением и невысоким ростом. Вынырнув из сундука, она вытащила просторное бледно-желтое платье и оливковый халат с поясом.
– Не густо, – вздохнула она. – Боюсь, коротковато, да и туфель на вас у меня нет. Это домашняя одежда. Если кто в ней и выходит на улицу, то лишь занемогшие женщины, которым приходится тащиться к аптекарю за лекарством.
– Значит, она притворится занемогшей женщиной, бредущей к аптекарю, – прервала нас Альба, возникая в проеме двери. – Переодевайтесь. Свою одежду оставьте здесь.
– Я как-нибудь ухитрюсь вам ее передать, – высунулась из-за плеча монашки Пенни.
– Нет, лучше перелицуй ее и продай, – сказала я. – Я ведь даже не знаю, куда направляюсь.
Я рассмеялась, хотя мне было не до смеха: неизвестность разверзлась передо мной, словно глубокая яма. Куда я иду на ночь глядя, как я покину Изилди, найду ли я тихую гавань в Галатии – я не знала. Голова у меня разламывалась, я сожалела, что вообще прикоснулась к вину после того, как раздвинула занавески, разделяющие владения Мейрти.
– Какой чудесный рисунок, – восхитилась Пенни, разглядывая отделанный рюшем рукав моего платья. – И так вам идет. Да вам все к лицу, – робко улыбнулась она, – платья, помолвка, ваш принц…
Я улыбнулась в ответ: будь у нас время, я бы с удовольствием поболтала с Пенни и о платьях, и о свадьбах, и о шитье – она ведь с таким вдохновением подбирала мне цвет венчального платья, когда мы работали в ателье! Но времени у нас не было.
– Куда мы идем?
– В «Крольчатник», – криво ухмыльнулась Альба. – Туда вы отправитесь без меня. Для монахинь из Квайсета вход в него запрещен.
Закатив глаза, Мейрти всучила мне платье. Кровь залила мои щеки: платье оказалось невесомым и почти прозрачным!
– Для принцесс тоже, но мы ведь ее туда отправляем.
– Я не принцесса, – механически поправила ее я.
– Это бордель, – процедила Альба, беспомощно вскидывая руки – мол, от нее здесь ничего не зависит и не она принимала это решение. – Проституция в Серафе запрещена, но «Крольчатник» как-то ухитряется выживать.
Я открыла было рот, чтобы разразиться гневной речью, но Мейрти не дала мне и слова сказать.
– Это идеальное место, чтобы спрятаться. Лучшего и не придумаешь. Это не какой-то там притон, скорее – кочующая вечеринка. Каждую ночь – в новом месте. Но студенты всегда знают, где его отыскать. У Кристоса там уже налажены связи, хотя он в городе всего пару месяцев.
– Наш Кристос везде поспел, – буркнула я.
– У нас там друг, – добавила Пенни. – Сайан. Один из юношей, что находятся там в услужении.
Я нахмурилась, но промолчала – кто я такая, чтобы высказывать неодобрение тому, где и как Пенни и Кристос заводят себе приятелей.
– Они с Кристосом как сойдутся за кружкой пива, как начнут спорить – только перья летят. Но на него можно положиться.
– Да тебе-то откуда знать? – воскликнула я. – Я доверяю твоему мнению, но…
– Я понимаю, сейчас многое поставлено на карту. – Пенни протянула руку к моему рукаву и затянула болтающиеся завязки. – Когда я только-только приехала сюда, я еще плохо знала окрестности. А здесь есть… несколько винных погребков, от которых стоит держаться подальше, когда тамошние парни зальют глаза. Но я ничего этого не знала и пока искала Кристоса, заскочила в один из них. Я и крикнуть не успела, чтобы позвать на помощь, как Сайан уже выбил зубы одному из парней.
– А затем, – добавила Мейрти, – он проводил ее домой. Для серафцев это не в обычае – заступиться за женщину, а затем проводить ее домой, ничего не требуя взамен. Никакой награды.
Я кивнула: раз Пенни доверяет ему, значит, мне следует поступать так же.
– Но а’Мавья наверняка знает, как разыскать «Крольчатник»?
– Возможно. Но в «Крольчатнике» очень избирательно подходят к тому, с кем делиться секретами. В основном они поверяют тайну своего местонахождения влиятельным ученым да студентам.
– Кто бы мог подумать, что проститутки настолько щепетильны!
– Им ничего другого не остается – они же не хотят, чтобы их арестовали, – из-за двери прокричал Кристос. – Но самое главное – в «Крольчатник» нельзя ввалиться без приглашения. Обычно он располагается в чьем-нибудь частном доме или в саду, иногда – в потаенном уголке университета. А’Мавья станет разыскивать тебя в более традиционных местах обитания – на постоялых дворах, в дипломатической резиденции, в районе порта. Вряд ли им придет в голову заглянуть в «публичный дом на колесах».
Мейрти помогла мне управиться с кушаком халата и, морщась, как от зубной боли, выудила из сундука желтую ленту.
– Повяжу вам голову. Не могу сказать, что у вас неподражаемый вид. Да и на серафку вы не похожи – а ведь в этом весь смысл маскарада, да?
– Как бы мы ни бились, она никогда не станет похожа на серафку, – сказала Альба. – Но, по крайней мере, она больше не носит галатинское платье. Именно оно ее и выдавало, именно о нем а’Мавья и будет спрашивать в первую очередь. Теперь же она просто иностранка, вырядившаяся как чучело.
– На Мейрти платье наверняка сидит как должно, – поспешно добавила я, но Мейрти пренебрежительно хмыкнула.
– Если бы! Я же его у старьевщика купила.
Как только я натянула чулки, Альба открыла дверь, и в комнату ввалился Кристос.
– Сойдет, – сказал он, оглядев меня с головы до ног. – Главное, что она одета.
Я запустила руку в карманы-мешочки, которые спрятала под серафским нарядом, и нашарила платок Корвина, до сих пор завернутый в бумагу. Меня кольнуло чувство вины – следовало отдать ему подарок, пока он был здесь, но я позабыла. А еще меня согревала мысль, что удача – со мной. Удача, возможно, оградит меня от ассасина, а невозмутимость поможет собраться с мыслями и принять взвешенное решение. Пусть платок полежит в кармане. Альба бочком выскользнула за порог, Мейрти последовала за ней, и мы с Кристосом остались наедине в этой тесной, с низким потолком комнатке.
Кристос взглянул на меня и зашелся от смеха.
– Да уж, не идет ни в какое сравнение с тем, что ты шила в своем ателье. Смотрю на тебя и вспоминаю наше детство.
– Когда мы донашивали обноски, которые перешивала матушка? – выдавила я улыбку. – Помню-помню, ты годами носил оранжевое пальто – заплата на заплате.
– Я его просто обожал. Оно было просто омерзительным, верно?
– Верно.
С тех пор много воды утекло, но разве забудешь, как ты ребенком таскал купленные на вырост пальто, слишком короткие бриджи, задирающиеся на спине платья и латаные-перелатаные юбки. Теперь все по-другому: Кристос – без пяти минут ученый, я невеста наследного принца, а в далеком и туманном будущем – королева. Мы многого достигли, но какой ценой! Гораздо большей, чем той, что приходилось платить, когда мы рыскали, оборванные и голодные, по улицам Галатии. И чем выше мы взбирались, тем выше поднимались и цены. Ставки росли, и я уже не знала, хватит ли у меня сил и таланта соответствовать взятой на себя роли. Я опустилась на аккуратно застеленную кровать.
– Пара слов, пока мы не ушли. – Кристос присел рядом со мной. – «Крольчатник» совершенно безопасен: и внутри и снаружи. Клиенты вышколены, мадам для них – царь и бог. Тебя никто не побеспокоит. Возможно, мадам приставит тебя к какой-нибудь работе… – Я судорожно вздрогнула, и Кристос расхохотался. – Тарелки мыть, полы подметать. Чтобы твое пребывание не вызывало никаких подозрений. Святые угодники, Софи, неужто ты думаешь, я соглашусь, чтобы из моей сестры сделали публичную девку?
Он ласково – чего я никак от него не ожидала – взял меня за руку.
– Как бы мне хотелось остаться здесь подольше. Я… я так здесь счастлив. Я познакомил бы тебя с моим профессором, его женой и детьми. Она принялась бы кормить тебя на убой, как кормит меня.
– Они что, усыновили тебя? – поддела я Кристоса, охваченная внезапной ревностью – мой единственный брат предпочел себе другую семью!
– Здесь так принято – студенты как бы становятся членами семей своих научных руководителей. Мне просто повезло, что жена Тена превосходная кухарка, – улыбнулся Кристос. – Я многому научился, много усовершенствовал из того, что уже знал. Оказывается, Пьорд не единственный, кто разбирался в политической философии.
– Ты обсуждал его теории здесь? – Я выжидательно уставилась на него.
– Почти нет. Я не особо распространяюсь о своей роли в мятеже Средизимья, а они не особо и спрашивают. Что же до Пьорда, он обосновался в университете Галатии и читал там лекции, потому что в Серафе ничего не добился. Здесь его не особо любят и уважают. Он как-то заявился сюда много лет назад и пришел в ярость, когда ему предложили начать с самых низов, с ассистента профессора, даже не с заместителя. Пьорд разбушевался, но никто не признал его правоты и не пошел ему на уступки, и он укатил несолоно хлебавши.
– Не таким он перед нами рисовался…
Все это – невежество и самовлюбленность Пьорда, его непризнание учеными Серафа – было бы смешным, если б не было таким грустным. Уязвленный и отвергнутый, он умчался в Галатию и нашел там благодатную почву для своих неудовлетворенных амбиций.
– Да, не таким, – согласился Кристос. – А ведь я бросился за ним очертя голову. Я клюнул на его разглагольствования, как рыба на крючок. И все потому, что мы… мы с ним были как два сапога пара в каком-то роде. Я хотел для Галатии лучшей доли. Надеюсь, еще не все потеряно.
– Ты был прав, – вздохнула я. – Те, в чьих руках власть, без борьбы ее не отдадут.
– Мало радости от того, что я был прав. Хотя, надо признать, кое в чем я все-таки ошибался. Многие дворяне согласились уступить бразды правления по собственному желанию. Твой… твой друг Теодор, например.
Я рассмеялась – можно подумать, Кристосу неизвестно, что Теодор – мой нареченный и будущий супруг.
– Но многие даже не намеревались выпускать власть из рук и теперь охотно заберут ее обратно.
– Да, как раз этого я и ожидал. Но даже не думал, что наследный принц встанет на сторону народа. Я был уверен, нам придется сражаться в одиночку, чтобы поднять восстание. Но теперь у нас есть союзники. – Кристос говорил, а морщинка между его бровей становилась все глубже и глубже. – Ты пошла другим путем, не тем, что выбрал я, не путем революции и воззваний. Возможно… мне стоило взглянуть на все происходящее под иным углом зрения.
Я покачала головой.
– Пока передо мной лежит рулон ткани, я могу раскроить его десятком разных способов, сделать из него десяток разных вещиц: платье, собранное сзади в складки, лиф с круглым вырезом, плиссированный жакет. Но как только я беру в руки ножницы и отрезаю кусок, я могу сделать из него только что-то одно. Мы раскроили ткань, Кристос. И теперь нам придется иметь дело с тем куском ткани, который мы отрезали.
– Так тому и быть. Возвратимся в Галатию и решительно выступим в защиту наших прав.
Я улыбнулась: глаза Кристоса вновь разгорелись огнем, вдохновленным философским учением и несгибаемой верой.
– Время вышло, пора отправляться, – нетерпеливо побарабанила в дверь Альба.
– Терпение – вот истинная добродетель, – урезонил ее Кристос, тем не менее поспешно вскакивая с постели. – Я полагал, кому как не монахиням служить нам образцами добродетели.
– Проницательность – добродетель не меньшая, – в тон ему ответила Альба и, поправив туго повязанный на голове платок, повела нас по коридору. – Когда у тебя на пятках висит а’Мавья, терпение из добродетели превращается в обузу.

42

«Крольчатник» разрушил все мои представления о домах терпимости. Я, конечно, не стала бы утверждать, что имела какие-то внятные представления о борделях, но мое воображение, подпитанное слухами о схожих заведениях в Галатии, рисовало облака сигарного дыма, засаленные обои и редкую мебель в комнатах, не предназначенных для клиентов. Но Кристос сделал все возможное, чтобы разубедить меня.
– В «Крольчатнике» работают куртизанки, а не обычные подзаборные шлюшки, – нашептывал он мне на ухо, пока мы шли, поминутно оглядываясь, по узенькой извилистой улочке. Я была уверена, что наши шаги оглушительным громом отдавались в ушах прохожих, но никто не обращал на нас внимания. – Эта работа для них – призвание, а не просто поденщина.
– Не вижу особой разницы, – проворчала я, обходя рытвину.
– Там играют в игры, танцуют, подают кушанья. Мужчины и женщины развлекают гостей, а не просто… ну, ты поняла… – покраснел Кристос. – Не просто обслуживают их.
Какими бы взрослыми ни казались мы друг другу, как бы ни поднаторели в делах амурного «обслуживания», Кристос всегда чувствовал неловкость, обсуждая со мной подобные темы.
– Между прочим, там иногда работают даже старшие ассистенты университета. Их основная обязанность – вовлекать клиентов в интеллектуальные дискуссии.
– Ученых «снимают», чтобы побеседовать с ними, – ухмыльнулась я. – Таким-то образом  ты там и очутился?
– К твоему сведению, я там не работаю, но иной раз захожу, чтобы насладиться приятной беседой с умными людьми. Как гость, в часы общего досуга, а не как клиент, ищущий свидания с куртизанкой.
– Налаживаешь связи? Подбиваешь клинья в светское общество?
– Мои собеседники, знаешь ли, довольно известные люди. Хотя мне не раз говорили, что я довольно привлекателен. – Я закатила глаза, но Кристос с жаром продолжал: – Да ты послушай, они помешаны на новых знакомствах, как туристы – на сувенирных платочках. Ученые, иностранцы, художники – они приветствуют всех, кто может воздать им должное, приподнять их в собственных глазах, возвестить о них миру. Умение вести диалог там на вес золота, а у меня этого умения хоть отбавляй. Благодаря этому «Крольчатник» и держится на плаву: он не просто увеселительное заведение для избранных, он – неотъемлемая часть серафской культуры, где радушие и задушевные разговоры ценятся превыше всего.
– Значит, вместо прелюдий к любовным утехам – чашечка чаю?
– Софи! – зашипел на меня Кристос, уши его пылали. – Такому вот языку в Галатии теперь обучают принцесс?
– Ага, согласно новому дипломатическому протоколу, – смерила я его надменным взглядом.
Мейрти, с улыбкой слушая нашу перебранку, давилась беззвучным смехом, стараясь не привлекать к себе внимание встречных людей. Мне же, внезапно охваченной каким-то безрассудным, безудержным восторгом, хотелось шутить и веселиться, хотелось позабыть о несущихся за мной вдогонку ассасинах.
– В общем, если покажешься на людях, пожалуйста, не веди себя как…
– Галатинская ханжа?
– Или как монахиня-квайсианка.
Центр города остался позади, мы взобрались на вершину холма, и у наших ног, на равнине, выросли частные дома.
– Нам туда, – Мейрти махнула в сторону обнесенной стенами виллы.
– Это чей-то… дом? – выдохнула я, с благоговейным трепетом созерцая огромный особняк из светлого камня, верхушки деревьев во внутренних двориках и садах, радужные брызги фонтанов, подхватываемые и уносимые шаловливым ветром. Ах нет, это же не дом, одернула я себя, это восхитительная вилла.
– Сегодня ночью это «Крольчатник», – поправил меня Кристос. – Помню, однажды они разместились в катакомбах под старинными университетскими корпусами, вино лилось рекой и… Само собой, я заскочил туда, просто чтобы поболтать. – Кристос криво ухмыльнулся, затем схватил мою руку и крепко ее сжал. – Удачи. До скорой встречи.
Он двинулся прочь, и на меня, пока я глядела вслед его исчезающей в полутьме фигуре, накатила тоска.
Мейрти взяла меня под руку и повела по аллее.
– Люди приходят сюда не только ради любовных услад. Вечеринки в «Крольчатнике» – это самые лучшие вечеринки в Изилди.
– И все-таки – чей это дом? – спросила я, когда мы вошли в ворота с заднего фасада. Черный ход, догадалась я, разглядывая простенькую лепнину и вдыхая несущиеся из открытой двери ароматы кухни.
– Одного важного ученого из университета, – ответила Мейрти. Я только диву давалась – да эта вилла посрамила бы изысканный городской дом Виолы в Галатии. – Серафские власти и университет хорошо платят выдающимся ученым, и те с удовольствием живут в Серафе. Да и эйнирам радость – на них работают самые великие умы в мире. – Мейрти сделала мне знак подождать. – Разрешите мне доложить о вас.
Она проскользнула внутрь, и ее тоненькая фигурка растворилась в чаду суетливой кухни. Я осталась бродить между смоковниц, наслаждаясь запахом пряных трав. Оставшись одна, я снова почувствовала смутное беспокойство. Ветер играл в верхушках деревьев, а я вздрагивала от каждой падавшей на меня тени. Я вспомнила, как просыпалась в детстве от кошмаров, объятая ужасом и судорожно глотая воздух. Я вспомнила свой удушающий страх поутру: сновидения, которые полностью исчезали из моей памяти, оставляли после себя гнетущее ощущение нависшей надо мной реальной опасности. Я не знала, что мне угрожало, я просто чего-то боялась. Сейчас все было по-иному: страх казался отдаленным и нереальным, будто его испытывала не я, а какой-то другой человек. Этот страх ничуть не походил на ночной кошмар, от него не веяло явной угрозой, он был безлик, и я не могла ни понять его, ни ухватить.
– Заходите, – позвала меня Мейрти, и я последовала за ней через кухню в маленькую прихожую, чистенькую и скромно обставленную. – Знакомьтесь, это Мадам.
Навстречу, приветствуя меня, вышла довольно высокая пухленькая серафка с ямочками на щеках. Волосы она закрутила в строгий пучок, и если бы не яркое платье, полыхающее всеми цветами распустившегося по весне сада, ее можно было бы принять за бабушку-старушку.
– Ах, милочка, как же вам повезло, что у вашего брата такие влиятельные друзья. Ваш брат – очаровательный птенчик, – заквохтала она, хихикая и по-деловому и в то же время по-матерински пожимая мне руку. – Вы похожи на пугало.
Не умолкая ни на секунду, она повела меня в дом. Мейрти шла за нами.
– Я бы могла отправить вас на кухню мыть посуду, но прислуга начнет судачить. Возможно, они уже судачат, но пока не догадываются, что вы, хм, особа довольно-таки примечательная. Не из наших мест. Ну, вы понимаете. – Она указала на арочный дверной проем. – Я бы могла нарядить вас, как куколку, и усадить в гостиной, но куда там – как только кто-то с вами заговорит, вы выдадите себя с головой.
Мы оказались в самодельной, наспех созданной гримерке.
– Мои ребятки не настолько глупы, чтобы трепать языками, но немного джина с лаймом, парочка гостей и… – Она затрясла головой. – Поэтому я поручу вас заботам одного из моих работников, он будет занимать вас в отдельной гостиной, где вас никто не побеспокоит.
Мадам протянула мне плиссированное, декорированное складками платье, розовое и воздушное, как облачко на закатном небе. Чистейший невесомый шелк меня просто заворожил, но я отшатнулась.
– Я не уверена, что смогу притворяться одной из ваших… гостий.
– Это просто прикрытие, милочка. Мой работник посвящен в вашу тайну, не переживайте. Он друг вашего брата, его зовут Сайан. – Она пошарила в сундуке, раздался хруст, и мадам извлекла на свет легкий серафский корсет и сорочку под цвет закатного платья. – Никто не заставит вас делать то, что вам не хочется.
– Но… – противилась я, пока Мадам аккуратно и ловко выкладывала передо мной одежду, – меня никто не должен видеть.
– Рано или поздно вас все равно увидят. Если согласитесь, вас увидит множество людей, но они не станут задаваться вопросом, кто вы такая. – Мадам улыбнулась, сияя ямочками. – Подумайте – проще остаться незамеченным, когда ясным солнечным днем идешь у всех на виду по дороге, чем когда крадешься, как тать, ночью под окнами.
– Наверное, вы правы, – вздохнула я.
– С вами то же самое. Спрячь я вас в чулане, и вдруг вас находят! Что? Вопросы! А выпусти я вас перед всеми в гостиную? Никаких вопросов. Элегантно одетая женщина беседует с одним из моих любимцев – вполне обычное дело. Посетителя не интересует, чем занимаются здесь другие гости – ведь этот посетитель не хочет, чтобы другие гости заинтересовались, чем он сам занимается здесь.
Логично. Я взяла корсет, поражаясь мастерству, с которым он был сделан: жесткие планшетки из стали спереди и сзади, тесьма, укрепляющая линию талии, прочная шнуровка, больше похожая на замысловатую вышивку, мягкий оранжевый шелк, прошитый крестообразными стежками, – о таких корсетах галатинкам оставалось только мечтать. Я позволила Мадам, имя которой я так никогда и не узнала, помочь мне натянуть вечернее платье, подобающее жене какого-нибудь знатного серафского плантатора или торговца.
– Лучшего пока и придумать нельзя, – заверила меня Мейрти. – А потом Кристос все уладит.
– А Теодор? – спросила я. – Мы ведь собирались уплыть отсюда вдвоем.
– Мы все устроим, – успокоила меня Мейрти.
Что ж, придется поверить ей, в противном случае мне остается только одно – слоняться по улицам города в надежде, что я разыщу Теодора раньше, чем меня разыщет а’Мавья. Глубоко вздохнув, я кивнула. Грудь мою, туго затянутую в корсет, теснила тревога, но ничего не поделаешь, надо держаться – мне надо продержаться всего один вечер. Закусив дрожащие от волнения губы, я поклялась самой себе, что разговор с любимчиком Мадам займет у меня один час – не больше.
– А теперь – возвращайся в магазин, – напутствовала Мейрти Мадам. – Выйди с черного хода. Если кто тебя увидит, скажи, что хотела продать мне своего вина.
Мейрти молча пожала на прощание мою руку и выскользнула в кухню. Я осталась одна.
Бредя за Мадам к подмосткам, уготованным для моего сценического выступления, я оглядывала виллу: длинное одноэтажное строение, комнаты, расходящиеся в разные стороны, словно рукава реки от русла, двойные двери и арочные проходы, соединяющие их. Ученый, владелец виллы, должно быть, очень знаменит, подумала я, искоса разглядывая мраморные статуи, шелковые гобелены и толстые ковры, беспорядочно разбросанные по всему дому.
В каждой комнате на подушках, устилавших пол, или на низеньких диванчиках или кушетках возлежали группки людей или уединенные парочки. Кто гость, кто работник – не разберешь. В одной комнате компания молодежи под предводительством шаловливой серафки бросала кости, в другой экваторианец с оспинами на лице играл на огромной мандолине.
– Пойду поищу кого-нибудь, кто сносно общается на галатинском, – сказала Мадам, приведя меня в тихий уголок одной из гостиных, частично скрытый ширмой. – Надеюсь, вы, как и большинство клиентов, не устоите перед его обаянием. – Мадам выпрямилась и принялась наставлять меня, словно генерал принявшего присягу солдата: – Если пожелаете, вам подадут напитки и еду. Беседуйте негромко, улыбайтесь. Пейте, но немного. В конце вечера возвращайтесь в отведенные вам покои.
– А потом?
– Потом предлагаю вам вздремнуть.
Мадам покинула меня, и я наконец-то осталась наедине с собой. Я глубоко вздохнула, чтобы собраться с мыслями. Это чем-то напоминает, решила я, тот спектакль, в котором я разыгрываю роль невесты Теодора: притворяюсь светской дамой, якобы наслаждающейся раутами, в то время как внутри меня все сжимается от страха – вдруг я сделала или сказала что-то не то, вдруг с меня вот-вот сорвут маску. Ставки повысились, поменялся расклад, но сами карты и правила игры остались неизменны.
Я мысленно воздала хвалу тем, кто догадался поставить на стол графин с холодной водой и бокалы. Вода, смешанная с лаймом и мятой, освежала и бодрила.
– Мисс?
Как же мы не догадались придумать мне какое-нибудь имя, смешалась я. Обернувшись, я испуганно промямлила слова приветствия своему собеседнику на этот вечер.
– Да, я… Вечер добрый…
– Добрый и вам, – слегка поклонился мне высокий гибкий серафец. Он был невероятно красив, хотя чего еще можно было ожидать от работника «Крольчатника»! Но вот чего я не ожидала, так это шрама – тонкой белесой полоски, проторившей извилистую тропку по щеке от виска до чисто выбритого подбородка.
– Меня… – хотела я было представиться, но вовремя спохватилась и замолчала. Знает ли он, как меня зовут? Должен ли он знать?
– Я немного знаком с вашей… жизнью, – тихонько рассмеялся он. Шрам на его щеке изогнулся. – А меня зовут Сайан.
– Это ваше настоящее имя? – не самый приличный вопрос, но мне хотелось испытать и его, и себя, растопить лед неизвестности.
Сайан и бровью не повел.
– Да, это одно из имен, данных мне при рождении. Под этим именем меня все здесь знают. Однако я не хотел бы называть свое фамильное, клановое имя, чтобы не бросать тень на родителей. Вы позволите заказать мне что-нибудь покрепче воды?
Я пришла в замешательство: с одной стороны, я не желала пить, так как предпочитала оставаться в трезвом уме и здравой памяти. С другой стороны, Мадам не возражала против того, чтобы я немного выпила, да и, как я заметила, большинство гостей, проходивших мимо нашей резной ширмы, потягивали из фужеров игристое шампанское или глотали джин из рюмок. Проследив за моим блуждающим по комнате взглядом, мой компаньон рассмеялся.
– Если вы не хотите выделяться из толпы, вам следует попросить меня заказать бутылку вина. Не стану лезть к вам с советами – галатинская дама, подобная вам, конечно же, намного лучше разбирается в вине, чем я.
– Что-нибудь легкое, – выдавила я улыбку. – Если можно, «Лайенгайн» нового урожая.
– У вас хороший вкус, – одобрил мой выбор Сайан.
Он мне польстил – не так уж я хорошо разбиралась в вине, как знакомые мне дворяне, которые, если им выпадала такая возможность, заказывали вина урожая определенного года.
Сайан махнул прислужнику в снежно-белой униформе и шепнул ему наш заказ.
– А теперь… – Сайан посмотрел мне прямо в глаза – уверенно, по-деловому, а не томно, будто любовник, за что я благодарно ему улыбнулась. – Предполагается, что мы поведем учтивую и приятную беседу. О чем бы вам хотелось поговорить?
– Не уверена, что готова обсуждать что-то приятное, – ответила я срывающимся голосом.
– Я вас понимаю. И все же нам придется сделать вид, что мы увлечены разговором.
– Кто вам за это платит? – спросила я напрямик, игриво изогнув кисть и кокетливо взмахнув ресницами, внушая соглядатаям, окажись таковые поблизости, что я просто флиртую, а не говорю дерзости.
– Полагаю, ваш брат. Он оплатил установленную цену, – улыбнувшись, Сайан принял предложенные мной правила игры.
«Значит, – подумала я, – в бюджете Пенни образовалась зияющая дыра».
– К слову сказать, общение с вашим братом – истинное удовольствие. Сколько вечеров провели мы с ним, обсуждая древние, как мир, вопросы морали. Любимая забава серафцев, ничего не поделаешь.
В чаше с кубиками льда нам подали охлажденное вино. Когда прислужник удалился, Сайан продолжил:
– А еще мне обещали существенное вознаграждение от одного галатинского принца, если я возьму вас под опеку и с вашей головы не упадет ни один волос.
– Он знает, где я? – Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, но я вовремя опомнилась и придала лицу спокойное умиротворенное выражение.
– Не уверен. Понимаете ли, принц не сам обговаривал условия. Ваша подруга из Квайсета уверила меня, что принц воздаст сторицей. Если же нет, она сама собиралась отблагодарить меня, воспользовавшись сокровищницей своего ордена.
Я встревожилась: с чего вдруг Альбе тратить на меня деньги – не важно, взяты ли они из ее собственного кошелька или казны ордена? Однако я кивнула, словно все это было мне и так известно. Не стоило доверять Сайану: альфонс, продавшийся за серебряные монеты одной стороне, с такой же легкостью продастся другой, если та предложит больше. Он ведь профессионал, виртуоз и знаток своего дела – его учили, как располагать к себе мужчин и женщин, внушать им доверие.
Однако следующий мой вопрос явился для него полнейшей неожиданностью.
– Откуда у вас этот шрам?
Странно, что он не отрастил бороду, как делают многие серафцы, а оставил его на виду у всех. Его рука непроизвольно метнулась к щеке, провела по шраму от макушки до подбородка, упала на колено.
– Я служил в армии. Десять лет, – медленно произнес он.
– Это не ответ на мой вопрос, – улыбнулась я на этот раз искренне.
Он помедлил, поднял бокал, долго смотрел на бледно-золотую жидкость, отпил половину и только потом произнес:
– Десять лет – это очень долго. Почти половина моей сознательной жизни. Редко выпадает случай поговорить об этом. В самые первые годы моей службы мы принимали участие в усмирении «Восстания иволг», по-моему, так оно звучит на галатинском.
Что-то знакомое, подумала я, связанное с военным конфликтом на каком-то островке на юге серафского материка.
– Прошу прощения, но в военных столкновениях иностранных государств я такая же невежда, как и самая обычная галатинская швея, – призналась я.
– Ваша откровенность, как глоток свежего воздуха, – поклонился Сайан. – Часто люди кичатся, что они все знают, хотя на самом деле не знают ничего, лишь бы произвести впечатление хотя бы на жиголо. «Иволги», по-серафски «бхани», составляют религиозное меньшинство в Серафе, и большинство – на островах в южном море. И вот однажды они решили получить независимость.
– А Западный Сераф отказался предоставить им желаемое?
– Мягко сказано. Восстание подавили достаточно быстро. И неважно, что иволги, согласно своим верованиям, ведут кочевой образ жизни и почти не владеют собственностью. Когда-то все серафские кланы были кочевниками, но теперь остались одни только бхани. А сопротивляться военной машине целой нации, когда у тебя нет ни крепостей, ни пушек, довольно затруднительно. Правда, надо отметить, все они превосходные наездники. И вот вам доказательство, – он провел по шраму изящным тонким пальцем. – Бхани-сабля.
– Понятно. А иволги все еще существуют?
– Конечно. – Сайан снова наполнил бокал. – Они как были, так и остались гражданами нашей страны: они платят налоги, их призывают на военную службу, их охраняет морской флот Серафа – все как положено.
– Но их услышали? Удовлетворили их просьбы? Или они остались ни с чем? – Я с силой вдавила пальцы в перламутровые вставки в виде виноградных лоз и цветов, инкрустированные на поверхности стола. – Поймите меня правильно – Галатия на грани войны, и мне сложно представить, что вскоре последуют десятилетия спокойствия и мира.
– Восстание оказалось губительным для иволг, – вздохнул Сайан. – Им ничего другого не оставалось, как сдаться, иначе они бы погибли. Но ситуация в Галатии совершенно иная. Иволги – религиозные фанатики, и свое поражение они восприняли, как волю богов. По-моему, ваш народ поднялся на борьбу совсем по другим причинам.
Я решила не уточнять, что он имеет в виду под «вашим народом » – галатинцев вообще, галатинцев-простолюдинов, галатинцев-реформистов или галатинцев и пеллианцев скопом. Возможно, с точки зрения иноземца, я – одна из «народа», а возможно, и нет.
– Надеюсь, вы правы.
Я не притронулась к вину, а только подняла бокал и вдохнула цветочно-травяной аромат, выгодно отличавший «Лайенгайн» от остальных вин.
– Что ж, раз уж мы настолько осмелели, что рассказываем друг другу истории своих жизней, я бы хотел услышать вашу. Честно признаюсь – я ею просто заинтригован.
– Да мне особо нечего рассказывать, – честно ответила я.
– Не надо делиться своими тайнами, – рассмеялся Сайан. – Но все-таки – как вы повстречались с принцем? Неужели галатинский простой люд вращается в тех же кругах, что и знатные господа?
– Не особо. Зажиточные купцы, ловкие торговцы так или иначе общаются с высшими слоями общества. Я же, благодаря профессии, была знакома только с самым низшим дворянством.
– Вы обшивали их, – сказал Сайан.
– Да. Однажды я познакомилась с леди Виолой Сноумонт, и она пригласила меня в свой салон… – Я припомнила первые визиты в салон: изысканную мебель, тонкий фарфор, предчувствие неминуемой беды. Как описать это в нескольких словах… – И Теодор постоянно бывал там.
– А ваш брат в это же самое время планировал покушение на него… Потрясающе – готовое либретто для лирико-драматической оперы! Серафцы обожают оперу.
– Кристос… – Как бы я ни хотела, оправдать его не представлялось возможным. Задуманный им революционный переворот поначалу не подразумевал смерти Теодора, но если бы маховик мятежа раскрутился, принц вполне мог пасть его случайной жертвой. – Да, похоже на нелепую мелодраму.
– Все самые лучшие оперы таковы, – пожал плечами Сайан. – Очень жаль, что вы не можете погостить в Изилди подольше и сходить в оперный театр. Он прекрасен: мраморная колоннада, мозаика, сцена в виде огромной, распахнувшей створки раковины, открывающей сокровенную жемчужину. Но все это меркнет, когда на сцену выходят певцы и начинается действие.
– Никогда не бывала в опере.
– Ничего удивительного, в вашей стране их редко ставят. Похоже, галатинцы не особо любят этот вид искусства. Так же как фенианцы и пеллианцы. Я даже не уверен, действительно ли экваторианцы любят оперу или только притворяются, чтобы не показаться невежливыми.
– А квайсы?
– Квайсы! – расхохотался Сайан. – Да они сущие варвары, ничего не понимающие в искусстве. Такие заоблачные высоты, как опера, для них недосягаемы. Не страна, а сборище неотесанных болванов.
Довольно предвзятое мнение, размышляла я. Того же Пьорда, несмотря на все его изъяны и пороки, язык не поворачивался назвать неотесанным болваном. Так же как прозорливую и умную Альбу.
– Интересно, что квайсы думают о серафцах?
– Какое мне дело, какими словами скудоумные крысы честят котов… Ах, ваш бокал почти пуст!
– Пусть таким и останется.
– Как пожелаете, – вздохнул Сайан. – Я понимаю, у вас нет оснований доверять мне или кому бы то ни было в этом городе. – Он помолчал, затем добавил, не без внутренней борьбы: – Даже вашему брату. Если то, что я слышал о нем, правда… Он и в самом деле желал смерти тем, кого вы лично знали? Вашим друзьям?
Ничего-то он не понимал, этот серафец, он даже не догадывался, почему моя вера в брата треснула, словно хрупкое стекло.
– Да, и в самом деле желал. Но он не знал, что эти люди – мои друзья, не понимал этого.
– Пусть так, но сейчас его терзает раскаяние. В серафском языке есть одно слово, описывающее человека, который совершил немало ошибок и хотел бы их исправить, да время ушло. Грубо говоря, это слово означает реку, обратившуюся вспять. – Сайан посмотрел мне прямо в глаза. – Можете мне не верить, но знайте, ваш брат беспрестанно сражается с рекой собственной жизни.
Я медленно кивнула, всем своим сердцем желая ему поверить.
– А вам я могу доверять?
– У человека, которому можно доверять, не спрашивают, можно ли ему доверять, – печально отозвался Сайан. – Тому, кто повидал виды и натворил дел, пока служил в армии, доверять нельзя. Такой человек познал насилие, и насилие вошло в плоть его и кровь. Словно подводное течение, оно направляет поток его жизни, и человек не в силах ему противиться.
– Это неправда.
– Возможно, по природе своей человек и не склонен к насилию, но серафцам этого не объяснишь.
– Горько это слышать: вы защищаете их, служите их интересам, а когда возвращаетесь, вас лишают доверия.
– Лучше не возвращаться, – криво усмехнулся Сайан. – Вы спросили, можно ли мне доверять. Я не знаю, что вам на это ответить. Мне платят за иллюзию доверия. Изо дня в день.
Несмотря на изысканные обороты речи, Сайан не производил впечатление хитроумного и вероломного человека. Все можно сыграть, но волнение, с которым его пальцы пробегали по шраму, затаенная боль, с которой он повествовал о реке человеческой жизни, – все это мало походило на лицедейство.
Гостиная опустела: парочки и компании разбрелись по другим комнатам. Гасли свечи, догорали масляные лампы.
– Если вы устали, давайте закончим наш разговор, – мягко предложил Сайан.
Я допила последний глоток вина.
– Я с ног валюсь от усталости.

43

Я проснулась с ощущением, что проспала несколько дней, но на самом деле утро только-только настало, и солнечные зайчики, проскользнув сквозь окно, резвились на моей кровати. Я сонно поморгала и вдруг заметила Сайана, застывшего возле двери.
Он качнулся, и солнечный луч ярким бликом отразился от чего-то, зажатого у него в руке. Кинжал! Огромный и массивный… Я вздрогнула.
Покрывало зашуршало, и Сайан обернулся. Приложив палец к губам, он осторожно и многозначительно указал на дверь. Значит, опасность исходила не от Сайана, а от того, кто притаился за дверью.
Стараясь не дышать, я напряженно прислушивалась к доносящимся извне звукам. В саду шелестели и вздыхали ветви деревьев, клонимые ветром, мрачная ночная птица негромко, но зловеще вскрикивала, переговариваясь со своей товаркой. И вдруг – отчетливые, словно пушечные выстрелы, разрывающие тишину дремлющего дома, в коридоре раздались шаги.
Я еле сдержала дрожь. Шагать может кто угодно – гость «Крольчатника», спешащий по особой надобности или в поисках развлечений, куртизанка, торопящаяся с докладом к Мадам. Сайан чересчур сгущает краски, видимо, дает о себе знать военное прошлое, и вместо того чтобы перекатиться на другой бок и заснуть, он вскакивает и кидается навстречу призрачной угрозе.
Однако шаги, размеренные и спокойные, неумолимо приближались, и вскоре я услышала скрип открываемой двери. Кто-то явно кого-то ищет, подумала я, и по тому, как Сайан вжался в стену, не выпуская из рук длинного кинжала, я поняла, что ему в голову пришла та же мысль.
Дверь приоткрылась, и в комнату ворвался лучик света – розово-золотой, как и пославшее его восходящее солнце. Я не дрогнула, не издала ни звука, также как и Сайан, но нам стало ясно – ищущий отыскал желаемое. Дверь распахнулась, и на пороге, омытый светом, застыл высокий мужчина с тонким стилетом в руке.
В то же мгновение Сайан набросился на него и твердой рукой приставил кинжал к его горлу. Я скатилась с постели, но едва мои ноги коснулись пола, как я узнала незваного гостя.
Сайан ослабил хватку.
– Идиот, – процедил он сквозь зубы, отпихнул моего брата и поспешно захлопнул дверь.
Кристос, держа одной рукой стилет, другой потирал горло.
– Ты меня чуть не прикончил, – вяло ухмыльнулся он.
– Прикончил бы, если бы захотел, – в сердцах оборвал его Сайан.
Кристос повернулся к нему спиной.
– Утро! Пора выбираться отсюда, пока не пробудились гости. Незачем тебе слоняться по коридорам у них на виду.
– Это ты у нас тут по коридорам слоняешься, – буркнула я.
– С Мадам я все уладил, и мы решили, что ты скоротаешь в «Крольчатнике» еще один вечер. А если я и слоняюсь по коридорам, то не за тем, чтобы подглядывать за всякими там леди Годивами.
– Да куда уж тебе, – парировала я со снисходительной улыбкой, так бесившей его в детстве.
– Ах, я, как всегда, утомил тебя своими шуточками, – закатил Кристос глаза. – Прошу прощения.
Он обернулся к Сайану, наблюдавшему за нами с невозмутимым, но добродушным видом.
– Надо уходить. Я не могу составить тебе компанию, так что он, – Кристос нацелил указательный палец на юношу, – сопроводит тебя.
– П-прекрасно, – запинаясь, ответила я. – А ты… Ты что-нибудь слышал о Теодоре? С ним все хорошо?
– Прости, но я пока не живу в дипломатической резиденции, – мягко упрекнул меня Кристос. – Мы предпочитаем залечь на дно и не привлекать к себе внимания. Но слухов никаких нет, так что, уверен, с ним все в порядке.
Сердце мое щемило.
– Жаль, что ты не можешь пойти со мной, – не удержавшись, призналась я. – Вы не обижайтесь, – сказала я Сайану, – но знакомое лицо, дурацкие шуточки…
Я вздохнула: по правде говоря, все это поблекло и померкло в свете того, что произошло между нами.
Платье, которое я надевала предыдущим вечером, совсем не подходило для тихой прогулки по городским улицам, и Кристос расхохотался, когда я потянулась к сорочке цвета закатного неба.
– Мадам просила тебе передать, – он бросил мне бледно-розовую серафскую султу, просто скроенную, с вышитым воротом. – Сгодится для поездки в карете. Не забудь вечернее платье – сегодня оно тебе еще понадобится.
– Мне надо переодеться, – я выразительно поглядела на Кристоса.
– Как пожелаете, леди! – Склонившись в шутовском поклоне, мой брат вместе с Сайаном направился к двери.
Когда я оделась и вышла в коридор, Кристоса уже и след простыл.
Хитросплетением коридоров Сайан повел меня к черному ходу. Народу было немного: прислуга прибиралась в комнатах, где намедни шло веселье, скучающая кухарка готовила легкий завтрак для владельцев «Крольчатника». У меня даже слюнки потекли от запахов: я ничего не ела с тех самых пор, как отведала фаршированных помидоров у Мейрти, но признаться в этом целеустремленно шагающему Сайану я не осмелилась.
– Нас могут преследовать, это вполне возможно. Но я позабочусь о вашей безопасности. Хотя это в высшей степени необычно, чтобы служащий «Крольчатника» сопровождал своего нанимателя после окончания вечера. Но Мадам полагает это необходимым.
– Сколько мой брат заплатил ей за помощь? – спросила я. Вопрос мой прозвучал грубее, чем я рассчитывала.
– Не знаю, но, должно быть, она получила приличную сумму. – Мы подошли к ожидавшему нас легкому двухместному экипажу. – А может, она делает это бесплатно. Я уже говорил вам – ваша история похожа на оперное представление. А Мадам просто помешана на романтических приключениях и тайных интригах: вы бы это заметили в «Крольчатнике», если бы знали толк в опере. Люди, подобные Мадам, иной раз готовы все поставить на карту, лишь бы войти в историю, сыграть роль в разыгрываемом жизнью спектакле, почувствовать себя более значительными фигурами, чем они есть на самом деле.
– А вы?
Сайан на секунду одеревенел.
– Я отыграл достаточно ролей на мировой оперной сцене. Мне пообещали награду, и я исполняю свой долг.
Лошадки весело стучали копытами по мостовой аристократического серафского квартала мимо вилл и огороженных садов. Солнце ярко сияло на вылизанных до блеска ухоженных улочках, но на душе у меня скребли кошки.
Съехав с холма, мы углубились в вереницу городских улочек и остановились у аллеи, ведущей к университету. Перед нами высился задний фасад величественной библиотеки: ее выложенные из песчаника стены ослепительно сияли в лучах стоявшего в зените солнца.
– Внутрь. – Сайан небрежно протянул мне руку, помогая выбраться из экипажа. – Этим вечером мы принимаем наших гостей в музыкальном архиве. Хранитель архива – наш особый клиент.
Под просторными залами, уставленными стеллажами с книгами, между которыми мы когда-то блуждали с Корвином, располагались архивы – хранилища несметного количества книг, манускриптов и нотных свитков. Время перевалило за полдень, и длинное узкое хранилище расчистили, освободив место для столов, стульев и низенького помоста с серафской арфой. У меня все похолодело внутри – неужели они собираются колдовать? Неужели это ловушка? Сайан провел меня в небольшую комнатку, до потолка заставленную книгами в твердых переплетах – все они были посвящены литургической музыке Квайсета, но названий я, конечно, прочесть не могла.
Я переоделась в вечернее платье, которое принес мне Сайан, и уже приготовилась к долгому томительному ожиданию, когда в проеме двери возник Корвин.
– Я решил, вам захочется скоротать с кем-нибудь время, – сказал он, – и заодно подкрепиться.
Он протянул мне лепешку, и я ее с благодарностью приняла.
– Полагаю, на этот раз мы не станем ничего читать? – спросила я.
– Даже если бы вы знали язык квайсов, вы не стали бы это читать – скука смертная. «О, великодушный Создатель, повелевающий миром взмахом рук своих!» – Корвин озорно щелкнул по переплету одного фолианта. – И все в таком же духе. Хотя должен признать, в полифоническом исполнении эти гимны вызывают настоящий священный трепет.
– Полагаю, пеллианское чародейство тоже не бог весть как увлекательно, – усмехнулась я, – однако вы столько о нем прочли ради меня.
– Ну, как мы уже выяснили, я – подсадная утка, – вскинул руки Корвин, – и все же пеллианское чародейство намного увлекательнее, чем «Изобильные чресла Создателя».
– Такой песни не существует, – рассмеялась я, откусывая лепешку.
– Спросите Альбу.
Немного помявшись, Корвин осмелился задать мне вопрос:
– А вы нашли, что искали? Наши исследования не пропали втуне? Насколько понимаю, вами двигало не обычное любопытство.
– Нашла, – осторожно ответила я. Как много стоит рассказать? Да и нужно ли ему это? Ох, как же я устала играть в эти игры!
– Я хотела выяснить, что не так с моим чародейным даром. У меня возникли некоторые сложности с наложением чар. Теперь я понимаю, что произошло, – быстро оттарабанила я, не желая делиться своими переживаниями с почти незнакомым человеком. – Во второй раз меня привело к вам действительно безотлагательное дело…
– Серафские маги, – догадался Корвин. – Неужели вы в них верите?
Я кивнула. Корвин ждал, но я хранила молчание. Мужчина побарабанил пальцами по лежащей рядом книге.
– Мне вот интересно… – начал он. – Я всегда полагал, что пеллианцев не приглашают на саммит лишь потому, что там принимают участие только могущественные державы, но даже Фен прислал своих делегатов, пусть и неофициально. – Корвин глубоко выдохнул. – Слишком много чародеев. Должно быть, они сделали все возможное, чтобы не раскрыть вам свои тайны.
Мне не хотелось говорить с ним об этом: лучше ни с кем не делиться подобными знаниями, раз из-за них человека с легкостью могут убить.
– Похоже, интересы Серафа совпадают с интересами галатинской знати, – сказала я.
Пока мы говорили, главная зала наполнялась звуками голосов и отодвигаемых стульев. За мной вернулся Сайан.
– Будет лучше, если гости не заметят, что вы появились из пыльного книгохранилища. Прошу, следуйте за мной.
– Минуточку. – Я нырнула рукой в карман, в объемный мешочек, хранивший все мои личные вещи за исключением платьев, и достала платок для Корвина. – Это вам.
– Он принесет мне удачу? – воскликнул Корвин.
– Да. Удачу, невозмутимость, успехи в учебе.
– Если он зачарован на удачу, может, вам лучше оставить его себе?
– Нет. Я сделала его для вас, держите. И – спасибо вам.
Надеюсь, он поймет, что я поблагодарила его не только за те часы, что он провел, изучая пеллианские тексты, но и за помощь, оказанную мне. Корвин слегка поклонился и ушел.
Сайан занял для нас столик, наполовину скрытый аркой, возвышающейся от пола до потолка. Говорили мы мало и в основном рассматривали гостей, которые все прибывали и прибывали, присоединяясь к сидевшим за столами куртизанкам. Я с интересом глядела, как полутемный архив наполняли серафские профессора и студенты, как расцвечивали полумрак яркие шелковые мантии, с любопытством прислушивалась к летящему ввысь смеху и обрывкам разговоров. Горели ярким огнем покачивающиеся в вышине масляные лампы, а на каждом столе плавали в маленьких блюдцах зажженные свечи. Я покосилась на своего спутника: Сайан глядел на посетителей с неослабным напряженным вниманием. Он обещал защитить меня и крепко держал свое слово.
Куртизанки приветствовали новоприбывших, провожали их к столикам. Взрывы безудержного смеха и бурных приветствий постепенно переходили в тихую беседу и флирт. Девушки передавали бутылки вина, наполняли бокалы и произносили тосты во здравие гостей.
На сцене появилась женщина и, не представившись, начала петь. На мгновение я помертвела – не серафское ли это чародейство творится вокруг, но вскоре воспрянула духом: золотых нитей или темных пятен вокруг исполнительницы не появилось, а вот пение и музыка по-настоящему меня захватили. Нельзя сказать, что певица привела меня в восторг. Голос ее наполнял залу, рвался наверх, эхом отражаясь от арочных сводов, но я не понимала ни слова и уяснила только одно, что в отличие от утонченных галатинских баллад и камерных романсов в серафском песнопении огромную роль играла высота звука и сила голоса. Судя по тональности и эмоциональным переживаниям исполнительницы, она пела о любви и потерях, возможно, о скорби.
– Серафская опера, – шепнул Сайан, когда голос певицы удивительным крещендо вознесся к потолку. – Знаменитая ария «Древо с золотистыми плодами» .
Гости, по-видимому, знали эту арию наизусть, чутко отзываясь на каждый перелив мелодии, на каждую стремительно летящую ввысь ноту. Певица закончила арию под бурные аплодисменты и приступила к другой песне, более веселой и жизнерадостной. Возможно, даже комической, ибо публика смеялась, отмечая изменения тембра ее голоса и темпа музыки.
Все так увлеклись сценическим выступлением, что лишь пара гостей да я заметили, как в залу скользнула экваторианка в длинной темно-серой шелковой мантилье. Сбросив тусклую накидку на руки прислужнику и открыв взорам декольтированное платье алого шелка, она неспешно двинулась ко мне. Дира.
Присев за наш столик, она небрежно закинула руки за спинку стула и коротко кивнула Сайану. Никто не обернулся в нашу сторону, никто не обратил на нас внимания, когда Дира прошептала:
– Ну и наломали вы дров на саммите.
– Не моя в том вина, – сухо ответила я.
– Не ваша, по совести говоря. Но галатинская делегация как пресловутый слон в посудной лавке. – Дира стрельнула глазами в Сайана, убедилась, что он не прислушивается к разговору, и продолжила: – До всех нас дошли слухи, будто вы скрываете, что в Галатии разразилась… гражданская война. Верно?
– Мы не были уверены, что она уже разразилась, – уклончиво ответила я.
– Как бы то ни было, – холодно улыбнулась Дира, – но говорят, ситуация накалилась до предела? Мерхевены отбыли, ваш наследный принц вчера и сегодня отбивался от сыпавшихся на него, словно из рога изобилия, вопросов о плачевном положении Галатии, так что саммит покатился под откос. Говоря по правде, мы от этого только выиграли – делегаты так и не пришли к единому решению по Соглашению об Открытом море, и Западному Серафу пришлось умерить свои аппетиты. Они остались у разбитого корыта, а мы потираем руки.
Закончив петь, певица покинула сцену, и тихий гул голосов, вполне достаточный, чтобы можно было поговорить, не боясь, что тебя подслушают, прокатился по зале. Однако я снова почувствовала себя, как на витрине, как олень, гонимый охотниками по голой равнине.
– Значит, саммит окончен, и грядет война.
Дира кивнула.
– И еще – леди Мерхевен и эйнара Рина договорились о союзе между Западным Серафом и дворянами, примкнувшими к одной из воюющих в вашей стране сторон.
– Союзе? – оледенела я, вспомнив уничижительный, презрительный взгляд, которым меня смерили леди Мерхевен и эйнара Рина. О, это был не просто взгляд повелителей жизни, брошенный на выскочку-чужака, это был взгляд единомышленников, выступающих против общего врага!
– Западный Сераф поддержит военной мощью тех, против кого вы с вашим принцем сражаетесь в вашей гражданской войне.
Моя гражданская война. Я кивнула. «Интересно, – подумала я, – подразумевает ли данная военная поддержка помощь серафских колдунов? Серьезную магическую помощь, невидимую простым глазом?»
– Что-то не припомню, чтобы подобные вопросы значились в программе работы саммита, – заметила я.
– Большинство решаемых на саммите вопросов в программе работы не значатся, – наклонилась ко мне Дира. – Интересы Объединенных Штатов продиктованы экономическим положением. Наша страна небольшая. Природные ресурсы ограничены. Но у нас достаточно сил и влияния, чтобы держать в своих руках экспортно-импортные операции и торговые пути. – Дира прищурилась. – Вы меня понимаете?
– Соглашение об Открытом море.
– Разразившийся в Галатии хаос нам очень помог. Я прибыла сюда, чтобы защитить торговые интересы Объединенных Штатов от посягательств Западного Серафа. От лица своей страны, своей семьи, семьи Нии.
Я тяжело вздохнула, сердце мое больно сжалось.
– У меня есть некоторые предположения, как она погибла. Ее смерть не случайна. Она прислала мне письмо, где рассказывала о волнениях в городе, о том, что она помогает чародейке, в которую просто влюблена, о своем научном руководителе. Она не упоминала его имени, но многих ли швей-чародеек и профессоров из Квайсета, изучающих пеллианскую историю, вы знаете?
– Значит, вам известно, какую роль в мятеже сыграл Пьорд?
– Да. Я знаю… Ниа наверняка раскопала нечто такое, что Пьорд не желал предать огласке. И мне известно, какую роль в мятеже сыграли вы.
Дира впилась в меня глазами. Неужели она раскрыла замысел Пьорда? Неужели она возложила всю вину на меня? Если она того пожелает, мне грозит совсем не случайная смерть.
– Вы встали на пути у Пьорда, и он не достиг своих целей. И потому я ваша должница, – сказала она.
– Вы ничего мне не должны.
Слезы выступили у меня на глазах. Но как ни терзало меня раскаяние, я не осмелилась поведать Дире всю правду о гибели ее сестры.
– Должна не должна, а долг платежом красен. И я решила его оплатить. Моя миссия здесь увенчалась успехом, и все благодаря сумятице, охватившей саммит из-за вашей галатинской войны, – сразу стало понятно, кто тебе здесь друг, а кто враг. И не впадайте в сентиментальность. Он знает, где вас искать… – как бы невзначай бросила Дира, хватая хрустальный бокал с жидкостью, обильно сдобренной мятой и лимоном. – Теодор, я имею в виду.
– Он здесь? – выдохнула я, только сейчас поняв, что, наверное, не дышала целую минуту.
– Не здесь, – усмехнулась Дира. – В резиденции. Вы, конечно, персона нон грата, но даже самые высокопоставленные эйниры не осмелятся поднять руку на наследного принца Галатии. Но он знает, где вы, знает, что вы в безопасности и что вы покинете Сераф вместе с ним. Сегодня же ночью.

44

Дира вывела нас из архива.
– Не беспокойтесь, – сказала она, – мы снова все предусмотрели. В библиотеке не хватает тех… удобств, к которым привыкло большинство гостей «Крольчатника», так что вскоре они вместе со своими наложниками и наложницами разбредутся по приличным постоялым дворам да купальням. Я права? – Дира взглянула на Сайана.
– Абсолютно, – заверил он.
Пока мы шли по широкой, ведущей к библиотеке аллее, Сайан держал руку на поясе, где, как я догадывалась, у него был спрятан кинжал.
– А вот и ваша повозка, – заметила Дира. – Моя тоже где-то меня поджидает.
Вместо прощания Дира осторожно кивнула мне – на большее я и не надеялась.
В нашей карете уже сидел Кристос. Мы разместились рядом.
– Скрепя сердце, – начал Кристос, убедившись, что кучер не может нас услышать, – я позволил Дире сказать ему, где нас ждать. Подумал – ты пожелаешь увидеться с ним. Будешь-таки настаивать. У меня еще свежи воспоминания о том, как мама тащила тебя на руках прочь от продавца фруктов, а ты вопила как резаная и брыкалась. Мне такого счастья не надо, увольте.
– К чему ты клонишь? – вскинула я голову.
– К тому, чтобы ты поменьше о себе воображала, – пожал плечами Кристос. – Все, тихо. Ни слова больше, пока мы не доберемся до места назначения. И у стен есть уши.
Мы выехали за город, и первый, робкий и бледный, лучик рассвета окрасил горизонт. Выйдя из кареты, мы последовали за Кристосом к низенькому строению: конюшням, догадалась я, когда в нос ударил резкий запах лошадей, кожаных постромок и навоза. Как ни странно, знакомые ароматы стойла подействовали на меня успокаивающе.
Внутри, между денниками, на небрежно сваленном тюке сена, сидел Теодор.
– Софи!
Он схватил меня в объятия. Кристос и Сайан отвернулись – то ли от смущения, то ли уважая наше желание остаться с глазу на глаз.
– Я так беспокоился о тебе – не описать словами!
Кивнув, я ткнулась мокрой щекой в его камзол и вздрогнула, когда шерстинки впились мне в кожу.
– Я так хотела остаться с тобой.
– Знаю… – Он погладил меня по голове, взлохматив мои и без того перепутанные черные локоны, скрытые серафским платком. – Но мы снова вместе, и больше я тебя не покину.
– Но что нас ждет?
– То, что мы и планировали, – возвращение в Галатию. Тем или иным способом. Этот ублюдок Мерхевен оставил нас на мели: «Кречет» покинул порт, похоже, с Баллантайном на борту – Мерхевен наверняка наплел ему с три короба, а мой брат не тот человек, что посмеет ослушаться приказа без должных на то оснований. – Голос Теодора гремел на всю конюшню, на Кристоса и Сайана мой нареченный не обращал никакого внимания, словно они были такими же безгласными животными, как и лошади. – Прибудем в столицу по морю и как только сойдем на берег, бросим клич всем нашим сторонникам.
– Попридержите коней, – вскинул руки Кристос. – Нико уже вовсю сражается в городе.
– Нико? Нико Отни? – Теодора как обухом по голове ударили.
– Нико Отни собственной персоной, – криво ухмыльнулся Кристос. – Поддерживает, так сказать, огонь в очаге. Если бы ваши надежды на мирное прохождение реформ не оправдались, то люди бы тотчас восстали, так как они уже были готовы.
– И как долго вы лелеяли подобные планы? – рявкнул Теодор.
– Согласитесь, это оказалось разумным решением, – в тон ему ответил Кристос.
– Хватит, – воскликнула я. – Нико сделал все возможное, чтобы успокоить людей, заставить их дождаться реформ. Он не подвел нас, верно? – бросила я на брата испытующий взгляд.
– Абсолютно верно. Он не верил, что Билль пройдет, но ты его убедила, и он согласился подождать. Нико не желает кровопролития, но понимает, что оно неизбежно.
– Не все дворяне выступят против нас, – задумчиво произнес Теодор, вышагивая между стойл с лошадьми, жующими люцерну. – Не знаю, сколько армейских подразделений встанут под наши знамена, но уверен, что далеко не все военные останутся верны своим офицерам-дворянам. А если нам удастся организовать народные массы, готовые драться, мы получим довольно внушительную силу.
– Только вы позабыли про главную фигуру в этой шахматной комбинации – про короля. – Скрестив на груди руки, Кристос уставился на Теодора. – Он за нас или против?
Принц замер. Он тяжело опустился на тюк сена рядом со мной и устало уронил руки на колени.
– Он против нас.
– А вы, значит, выступите против него? – Кристос удивленно вздернул бровь. – Простите, но я хочу удостовериться, что родная кровь, которая не водица, не взыграет в вас нежданно-негаданно и вы не переметнетесь на другую сторону, подставив под удар все наши планы.
– Хватит отпускать шпильки, Кристос! – Я придвинулась к Теодору и взяла его за руку.
– Не хватит. Позиция короля все меняет. На армию надежд мало, хотя если в ней вспыхнут волнения, мы этим воспользуемся. Но поймите – даже не все простолюдины решатся восстать против короля. Одно дело грызущиеся между собой дворяне и совсем иное дело – король! – Кристос всплеснул руками.
– Позиция короля не изменит наши планы, – возразил Теодор. – Мы возвращаемся в Галатию. Мой отец окружил себя знатными вельможами, с которыми он лично знаком. Они твердят ему, что самый простейший способ разрешить сложившуюся ситуацию – согласиться на требования дворян. Он верит им, верит, что поступает правильно и что это единственный выход: ведь кроме звания короля у него, новичка, ничего больше нет – ни влияния, ни настоящей власти. Он делает это лишь потому, что считает правильным, а не потому, что ненавидит собственный народ. Возможно, я сумею его переубедить.
– И покончите с бунтовщиками-аристократами, попив чайку с папенькой? – хмыкнул Кристос.
– А что мне, по-вашему, делать? – огрызнулся Теодор. – Дворяне – это не только кучка глупцов наподобие Поммерли и Крестмонта… Едва я уехал, они свели на нет все мои труды! – бухнул он кулаком в стену. Лошади неодобрительно всхрапнули.
– А значит, это не просто упрямство, а тщательно спланированное неповиновение, – ехидно добавил Кристос.
– Мы же с вами заодно, – раздраженно вскричал Теодор. – Мне прекрасно известно, что они смутьяны и плевать хотели на закон. Но мы взнуздаем их, приведем к повиновению, мы…
– Слишком поздно, – сказала я. Теодор и Кристос вылупились на меня, словно уже позабыли о моем присутствии. – Теодор, ты только и думаешь, что о дворянах да короле – как они поведут себя, что они сделают, но дело-то не в них. Почему ты ни словом не обмолвился про народ и его участь? Народ сражается. Это не те волнения, что вспыхивали, когда обсуждался Билль. Это даже не мятеж Средизимья. Народу, в соответствии с законами страны, дали реформы и тут же их снова отняли. И люди восстали.
– Да, верно. – Руки Теодора дрожали в моих ладонях. – Справедливость на их стороне.
– Именно, – поддакнул Кристос. – И с чего вдруг ваш отец отказывается приструнить зарвавшихся дворян, отказывается поддерживать законы своей же собственной чертовой страны? У него ведь для этого море возможностей.
– Что ж, – выпрямился Теодор, – вы сами ответили на заданный вопрос. Если король отказывается повиноваться закону, я отказываюсь повиноваться королю.

45

Пол в конюшне заходил ходуном, свет померк, и голос Теодора загудел в моих ушах, как иерихонские трубы, заглушив хруст люцерны, перемалываемой переступающими с ноги на ногу лошадьми.
– Ты понимаешь, что ты сказал?
– Да.
– И ты готов встретиться с отцом лицом к лицу на поле сражения? – еле слышно прошептала я.
– Лучше я подниму меч на своего отца, чем на безвинных крестьян, отстаивающих право на закон и справедливость. Мой ответ – да.
– Кто-нибудь может мне сказать, зачем нам сдался дворянин? – желчно поинтересовался практичный Кристос.
Резонный вопрос.
– Возможно, ты прав, но если не Теодор понесет знамя революции, то кто? – спросила я.
– Я и Нико. – Уши Кристоса запылали. – Полагаю, мы вполне с этим справимся. Раньше, по крайней мере, справлялись.
– Раньше с тобой был Джек. Ты в последнее время много читал пропагандистской литературы, что распространяют в Галатии? – Кристос пренебрежительно фыркнул, но я продолжала: – Она чрезвычайно любопытна. Из нее ты бы узнал не только обо мне, ведьме-проныре, не только о Теодоре, слюнтяе-рогоносце, но и о том, что революция – это заговор злодеев-пеллианцев, решивших устроить переворот.
– Несусветная чушь!
– В которую верят люди, – кротко ответила я, подумав о том, какие уродливые формы могут принять людские страхи и предубеждения. – Если революцию возглавите только вы с Нико, найдутся галатинцы – пусть и немногие, – кто отвернется от вас. Теодор – вдохновитель реформ, народ ему верит и, как мне кажется, без колебаний воспримет его как своего вождя.
– Я никогда не допускал и мысли, – сказал Теодор, – возглавить революционное движение в одиночку. Вы с Нико – сердце революции.
– Само собой, – фыркнул Кристос. – И не изображайте тут из себя великомученика.
– И не собираюсь.
– Тогда мы возвращаемся в Галатию братьями по оружию, вы и я.
– Как вы собираетесь вернуться в Галатию, – подал голос Сайан, все это время молча наблюдавший за нашими словопрениями, – когда по пятам Софи рыщет а’Мавья?
– Я освобождаю тебя от всех наших договоренностей, – вскинул голову Кристос, – теперь она под моей защитой.
– Я не об этом. Софи дорога вам обоим или, используя ее как разменную монету, вы готовы пожертвовать ее безопасностью и жизнью?
Кристос вспыхнул гневом от столь неприкрытого оскорбления, но промолчал. Теодор же задумался.
– Нам не отплыть из Изилди – порты находятся под наблюдением. Однако нам надо как можно скорее добраться до Галатии, поднять армию и защитить страну. Возможно, порт в столице тоже охраняется, но он не единственный в Галатии. Нам пора в путь.
– Возможно, вам будет небезынтересно узнать, что а’Мавья сильна только в Изилди, – сказал Сайан. – Здесь их руководящий центр и все их члены. Покиньте город, и они, даже если будут продолжать следить за вами, мало что смогут с вами сделать.
– Минуточку. Вы знаете, где это? – Я ткнула пальцем в записку Аннетт, которую выудила из кармана-мешочка, заботливо свернутого и неповрежденного, несмотря на все мои переодевания. Даже суета последних двух дней не сумела разлучить меня с этой милой, любовно расшитой вещицей.
Кристос сощурился, пытаясь разобрать адрес, но Сайан, бросив на записку мимолетный взгляд, утвердительно кивнул.
– Это окраины Порт-Триумфа, лесополоса. Особняки, апельсиновые сады, плантации сахарного тростника, – он улыбнулся. – Я сказал вам, где это, теперь ваш черед – скажите, что это?
– Вилла одного из наших друзей, – увильнула я от прямого ответа, памятуя о том, что в данный момент Кристос не особо расположен доверять аристократам. – Предлагаю направиться прямо туда.
– Разумно. Вы окажетесь поблизости от Порт-Триумфа, и возможно, нам удастся безопасно пробраться на пристань. В любом случае это хорошая мысль – очутиться подальше от города: сельская местность, мало людей, некому задавать вопросы.
– Погоди, – встрял Кристос. – Ты так говоришь, словно собрался с нами. Тебе уже заплатили, дополнительное вознаграждение получишь чуть позже.
– Не очень-то я уверен, что я его получу, – ответил Сайан. – Кроме того, вам не обойтись без моих услуг.
– Еще как обойдемся, – не сдавался мой брат.
– Кристос, – тихонько шепнула я, – думаю… я уверена… возможно, он прав.
– Да неужели? – брови Кристоса взлетели вверх удивленными домиками.
– Не успел ты переступить порог моей комнаты, как он уже приставил кинжал к твоему горлу. Полезное умение, которое может нам пригодиться, не находишь? Особенно сейчас, когда а’Мавья, согласно договору с Мерхевеном, всеми силами старается не выпустить нас из Изилди.
– Я не запланировал траты на солдата удачи, – проворчал Кристос.
– В моем распоряжении казна принца Вестланда, – немного высокомерно бросила я, на мгновение почувствовав всю сладость обладания несметным богатством. Затем меня бросило в жар – надо же, как легко я оказалась в том же капкане, в который угодило большинство знатных вельмож, полагающих, что деньги дают им право повелевать целой страной. – Осмелюсь ли я предположить, что стоимость ваших услуг мы можем обсудить позднее?
– Из вас получится довольно оборотистая принцесса, – отозвался Сайан. – Но я имел в виду не просто помочь вам выбраться из страны. Я бы хотел, чтобы вы заключили со мной долговременное соглашение.
– Да почему вы хотите к нам присоединиться? – воздел руки к небу Теодор. – Мы же отправляемся на войну!
– Именно поэтому, – задушевно, словно обсуждалась не его роль в галатинской гражданской войне, а бутылка шерри, откликнулся Сайан. – Из надежных источников мне известно, что вы не совсем ясно представляете… расклад военных сил, так?
– Ну да, мы как раз об этом и говорили, – рявкнул Кристос.
– И кто же выиграет вам войну, если профессиональные военные находятся под пятою знати? – Сайан поднял палец. – А военные у них под пятой, не иначе. У дворян, как я понимаю, есть деньги, а солдаты любят, когда им платят. И не думайте, что это неважно. Да, кто-то, возможно, дезертирует, кто-то – меньшинство – поднимет мятеж. Однако вопрос остается открытым – на кого вы рассчитываете в этой войне?
– На простой народ, которому нечего терять, – ответил Кристос. – Однажды мы его уже подняли на борьбу.
– И проиграли, – парировал Сайан, за что был награжден мрачным взглядом. – Да, многое обернулось против вас, однако не стоит отрицать, что как только солдаты в столице взялись за оружие, мятеж подавили достаточно быстро. Так с чего вы решили, что полномасштабная война окончится иначе?
– Потому что должна! – взревел Кристос, пока Теодор в сердцах бил кулаком по жердине и изрыгал проклятия.
– Потому что может, – продолжил Сайан, не дав возможности ни Кристосу, ни Теодору пуститься в пустопорожнее философствование. – Если вы правы и дворянам повсюду дают отпор, то у вас в запасе есть некоторое время. Даже вся галатинская королевская рать не в состоянии разом покончить с волнениями на разных концах страны.
– Да, и к твоему сведению, – добавил Кристос, – военная мощь сосредоточена в основном в столице, военные удерживают залив.
– Ясно. Итак, вам требуется армия, которая будет сражаться за свою страну и защищать ее, а не кучка крестьян с вилами наперевес. Галатинская армия умеет воевать: избирать тактику боя, стрелять из мушкетов, держать строй. Вам нужно войско, которое не бросится врассыпную при первой же штыковой атаке.
– И где же нам взять такое войско? – спросил Теодор. – Наши отношения с соседними странами в данный момент немного натянутые.
– Я создам вам такое войско, – сказал Сайан. – Сделаю из ваших крестьян и докеров отменных вояк. Когда-то я был офицером, и офицером довольно высокого ранга. Конечно, в последнее время я не служил в армии. Однако понимаю, что вам нужно и как это добыть.
– А цена? – спросила я.
– Цена… Если все взвесить, она окажется не высокой. Положите достойный оклад старшим офицерам, выдайте им офицерские патенты и обеспечьте пенсией по окончании военных действий.
– И местечко на виселице бок о бок с нами, если мы проиграем войну, – вставил Кристос.
– Согласен, – усмехнулся Сайан.
– Зачем вам так рисковать? – поинтересовалась я.
– Кто не рискует, тот не выигрывает. Здесь у меня нет будущего. Сейчас у меня есть работа, но что будет, когда я постарею и стану к ней непригоден?
Тень, упавшая на его лицо, подсказала мне, что страшила Сайана не только бедность. Он боялся остаться на обочине жизни, стать бесполезным и никому не нужным. Я переглянулась с Теодором и кивнула.
– Все можно уладить, – произнес Теодор. Моего молчаливого одобрения было ему вполне достаточно. – Если мы одержим победу, за пенсией дело не станет. Если же нет…
– Если же нет, это будет моя вина, – Сайан расправил плечи. – Ну что, по рукам? Я сопровождаю вас в Галатию и обеспечиваю вашу безопасность во время всего пути. Затем создаю армию из ваших батраков и рабочих.
– По рукам, – согласился Теодор.
Кристос нехотя протянул руку.
– Идемте уж, – буркнул он.

46

Сайан путешествовал налегке: чтобы собраться в поход, ему не требовалось много времени. Управившись с конской упряжью и натянув на себя поношенную серафскую амазонку, которую раздобыл для меня Кристос, я с удивлением увидела Альбу: она тоже присоединилась к нам.
– Делегаты с утра пораньше отправились по домам, – сказала она. – Моя же работа продолжается и после саммита.
– Странная у вас работа – сопровождать ошельмованную спутницу принца, – немного натянуто проговорила я: и личные побуждения Альбы, и ее взаимоотношения с моим братом до сих пор были для меня загадкой.
– Странная? Не более чем то, что жребий наций неразрывно связан с судьбой спутницы принца… – Она благодушно улыбнулась, чем чуть не вывела меня из себя, и занялась стременами.
– Если твои друзья, – прошипел Кристос, выразительно подчеркивая, что друзья  именно мои , – не помогут нам незаметно улизнуть из Порт-Триумфа, нам придется изобретать новый план.
– Я тут подумала, может, нам стоит попытать счастья в Восточном Серафе? – предложила Альба. – Мчаться в Галатию сломя голову и не разбирая дороги кажется мне довольно опрометчивым.
– Мы могли бы подождать, пока ситуация не прояснится, – кивнул Кристос. – Остановиться в Пеллии или направить наши стопы на юг Квайсета.
– А почему бы нам просто не вернуться в Галатию? – возразила я. – Как бы ни была я благодарна за помощь, я не устану вам повторять – я не собираюсь ехать в Пеллию, Квайсет или куда-то еще. Я еду в Галатию.
– Так же как и я, – подошел ко мне Теодор. – Так же как и Сайан, которому – поверить не могу! – не терпится приступить к обучению наших солдат.
– Я тоже не хочу мешкать. Но получить вести из Галатии сейчас не так-то просто. – Кристос отчаянно сражался с упряжью, словно пытаясь скрыть свое разочарование. Ободрав палец о пряжку подпруги, он сунул его в рот. – Смиритесь. Это тот редкий случай, когда я больше вашего толк знаю, – бормотал он, посасывая пораненный палец.
– Толк знаешь, как скрываться? Да уж, в этом тебе нет равных.
– Мы попусту теряем время, – прервал нас Сайан. Все разом примолкли и обратились в слух: мы совсем позабыли, что не одни тут. – Наша главная задача – покинуть Изилди. Так?
– Так, – буркнула Альба.
– Сайан прав, – я умоляюще протянула руки. – Впереди у нас много дней, мы успеем принять решение, да?
– Да. Чудно. Объявляю перемирие, – нехотя пробубнил Кристос. – Но пообещай мне, что будешь вести себя благоразумно.
И он повернулся к лошади, затягивая постромки и пряжки на подпруге.
– Благоразумно? – расхохоталась я. – Ты требуешь благоразумия от меня? После всего, что произошло прошлой зимой?
– Да, после всего, что произошло! – Кристос резко обернулся ко мне, спина его напряглась. – Как мне еще оправдаться перед тобой? Да, я немного ошибся в расчетах…
– В расчетах?
– Именно! Те, кому я доверял… те шаги, что мы предприняли…
– А смута, которую ты учинил? А все те, кого ты втянул в эту заваруху? В этот с треском провалившийся бал-маскарад, в эту твою революцию? – Я понизила голос. – Ты чуть не разрушил всю мою жизнь. Не смей требовать от меня благоразумия.
– Мне ничего не стоило бросить тебя здесь, – воздел он вверх указательный палец. – Но вместо этого я рискую свернуть себе шею так же, как и они, – ткнул он пальцем в Альбу и Сайана, околачивавшихся неподалеку и притворявшихся, что они нас не слышат. – О твоем изнемогающем от любви принце я уж и не говорю.
Теодор открыл было рот, но я бросила на него такой взгляд, что он подавился словами. Пусть не вмешивается, мы решим это вдвоем – только я и мой брат.
– Так не рискуй! Ты мне ничем не обязан! – Злые слезы, брызнув из глаз, обожгли мне лицо. – Прошлой зимой ты мне это наглядно доказал.
– Я совершил ошибку! – завопил Кристос. – Я хочу загладить вину! Хочу искупить свои грехи хотя бы перед тобой! Как ты этого не понимаешь?
Ответ, язвительный и гневный, так и рвался с моего языка: «Нет, слишком велик твой грех, не загладить тебе вины перед Галатией, передо мной, перед другими. Ты разрушил нашу жизнь, подорвал доверие». Но слезы, готовые уже водопадом хлынуть из моих глаз, подсказали мне, что я все еще слишком люблю брата и не могу причинить ему боль острой, как бритва, правдой.
– Пора ехать. День настает, – только и ответила я.
Без помех мы выехали за городские ворота и затряслись в седлах по широкой дороге, похожей на ту, по которой мы с Теодором катили к морю. Как же давно это было! Казалось, прошли месяцы с тех пор, как я, босоногая, бродила по щиколотку в лазурной воде. Мы скакали друг за другом: впереди наш самоизбранный проводник Сайан, уверенный и настороженный, позади – Кристос, старающийся держаться как можно дальше, чтобы ни у кого не возникло искушения с ним поболтать.
Нас снедал невысказанный страх – что, если а’Мавья выследила нас и готовится нанести удар, едва мы покинем город? Я полагалась только на Сайана. На Теодора надежд было мало – фехтовальщик он был аховый, а мой брат, хоть в свое время и помахал вдосталь кулаками в тавернах, также не отличался завидными бойцовскими качествами.
Благодаря урокам верховой езды, которые преподал мне Теодор, я могла взгромоздиться на лошадь, править ею и удерживать равновесие в седле. Я очень надеялась, что большего от меня в нашем путешествии и не потребуется – никаких прыжков через барьеры, никакой джигитовки, чем щеголяли некоторые искусные наездники-дворяне. Однако к полудню я вертелась в седле, как уж на сковородке, устав от затянувшейся поездки так же, как от молчания. Во время обучения я, само собой, несколько раз падала с лошади – и на конном дворе, и даже когда скакала с Теодором по парку, но я никогда не думала, что простая тряска в седле может оказаться столь болезненной и мучительной. К полудню у меня ныло все тело: о пощаде взывали даже те мускулы, о существовании которых я раньше и не подозревала.
– У вас получается все лучше и лучше, – хихикнул Сайан, когда я неуклюже спешилась.
– Такое ощущение, что езда на лошади – один из тех навыков, в которых, прежде чем поднатореть, надо впасть в полное ничтожество.
– Не стану с вами спорить, но… – Сайан взглянул на Кристоса и Альбу, склонившихся над картой, – если вас это утешит, ваш брат болтается в седле, как набитый соломой мешок.
Кристос набычился, а я не удержалась от смеха.
– Да, очень утешительно. Хотя сомневаюсь, что подобные упражнения пойдут ему на пользу. У меня такое чувство, что я никогда прежде не держалась в седле.
– Легкой рысью проскакать по манежу или весь день провести в седле – это две большие разницы. – В голосе Сайана мне послышались высокомерные нотки, но я не обиделась, а парень кивком головы указал на Альбу: – Но вот что мне не дает покоя – с чего вдруг монахиня-квайсианка скачет на лошади, как завзятый кавалерист?
Ответить на его вопрос мне было нечем. Но когда мы вновь сели на лошадей, я заметила, с какой легкостью в отличие от меня Альба взлетела в седло, ни в чем не уступая Сайану. Теперь Кристос ехал бок о бок с монашкой, Сайан – рядом со мной, а Теодор замыкал кавалькаду.
– Я служил в легкой кавалерии, – внезапно заговорил Сайан. – По сравнению с пехотой – привилегированные войска, но служба в них ничуть не легче. У вас в Галатии у кавалеристов есть пажи и грумы, которые ухаживают за лошадьми. В Серафе такого нет – мы сами заботимся о своих конях. Как о детях. – Он рассмеялся. – В Серафе верят, что чем прочнее узы между конем и всадником, тем лучше они бьются в бою.
– Это так? – осторожно спросила я, боясь разбередить в его душе еще не затянувшуюся рану.
– Да. Это сродни крепкой дружбе, когда ради друга ты любому перегрызешь горло. – Сайан рассеянно потрепал по гриве свою лошадку. – Впервые за многие годы я путешествую на коне, который мне не друг. По сравнению с моим старым верным товарищем эта коняшка просто жалкая кляча.
Я оглядела свою серую в яблоках кобылу, отметила, что у нее печальная морда, что она медлительна и нерасторопна и плохо меня слушается, а потом подумала – глупости, все эти кони одним миром мазаны, все они просто бессловесные твари, предназначенные, чтобы таскать тяжести, возить повозки да тянуть паромы.
– Я не очень-то понимаю в животных, – призналась я и нерешительно, по примеру Сайана, почесала гриву своей кобыле.
– Вы горожанка, – пренебрежительно фыркнул Сайан. – Ненавижу города. Предпочитаю запах конского навоза вони сточных канав. К тому же кони не предают и не лгут, а вот люди – люди совсем иное дело.
– Похоже, из-за вашей профессиональной деятельности вы не особо благоволите к людям, – рассмеялась я и осеклась, заметив, какой болью исказилось его лицо.
– Верно, не благоволю. Точнее – не благоволил . Зарабатывать на хлеб, потакая желаниям алчущих или изнывающих от одиночества людей, – это не жизнь.
– Я всегда зарабатывала на хлеб, потакая людям, – отозвалась я. – Их желаниям, их страстям.
– Это совершенно несравнимые вещи. У вас редкостный дар, талант, его нельзя зарывать в землю.
Этот редкостный дар в последние месяцы доставлял мне одни лишь страдания, и я только-только начала возвращать себе чародейные навыки. Платок Корвина стал первым за долгое время предметом, который мне удалось зачаровать без особого труда, хотя я очень надеялась, что слезы, пролитые мною в тоске по брату, вымоют тьму как из моей души, так и из моего колдовского искусства. И несмотря на то что на какое-то время вновь обрела Кристоса, я продолжала страдать, оплакивая его, нашу семью и нашу с ним жизнь. Кто я теперь – швея без ателье, чародейка без заказчиков… Я искоса взглянула на изнуренное лицо Сайана. Вчера ночью, в неверном свете канделябров, я этого не замечала, но теперь, в ярком свете дня, на лице его явно отражалась усталость, которая исподволь охватила и меня: сковала мне лицо, движения, мысли.
Возможно именно поэтому, а вовсе не из-за денег, он и решил сопровождать нас, догадалась я. Призвание позвало его в дорогу, подальше от альковов «Крольчатника», где он столь долго томился, ведя несвойственную ему жизнь. Здесь, с нами, он уже не был кавалеристом без лошади и солдатом без приказов. Конечно, наша военная кампания была далека от идеала, но по крайней мере она отвечала велению его сердца.
Мы остановились на ночлег в маленьком городишке, угнездившемся между грядами невысоких холмов. День еще не кончился, солнце стояло высоко, и мы могли бы продолжить путь и добраться до настоящего города с постоялыми дворами и конюшнями, но Сайан убедил нас отказаться от этой затеи. Он ничего не сказал нам с Кристосом, но в его красноречивом взгляде читалось сомнение, что мы, разбитые и измученные, в состоянии проехать еще хотя бы пару миль. И он был прав.
В предместьях городка, который, по словам Сайана, назывался Кройа-Фэй, или Долины-двойняшки, располагались несколько значительных плантаций сахарного тростника, похожих на ту, которую мы с Теодором посетили, когда лишились нашей кареты. Работники в простых некрашеных брюках из льна таскали ящики, полные недозревших фруктов, и ставили их возле прочной каменной стены у ворот постоялого двора. Мы прислонились к стене и в тени ящиков, угрожающе нависавших над нами, ждали, пока Сайан договорится о ночевке.
– Колючие яблоки, – перехватив мой взгляд, пояснил Кристос. – Их срывают незрелыми, и уже в амбарах они доспевают и становятся медово-золотистыми. Объеденье.
С какой легкостью он стал настоящим серафцем, подумала я с ревностью или с отчаянием, а может, и с ревностью и с отчаяньем разом. Сераф принял его с распростертыми объятиями, и мой брат не испытывал ни малейшего сожаления о тех, кого покинул в Галатии. Как бы я ни старалась наладить наши отношения, перебросить шаткие мостки – даже не мост! – через раскрывшуюся между нами бездну, меня хватало лишь на банальные разговоры да патетические монологи. Неужели мне нечего сказать своему брату? Надо честно признать – я не особо-то много говорила с ним и прежде, той затянувшейся страшной осенью и зимой, когда он готовил свою революцию, превратившуюся в мятеж Средизимья. Но отдаляться мы начали гораздо раньше. Что уж греха таить, я тоже виновата, и несправедливо взваливать вину за наше отчуждение на него одного. Я дневала и ночевала в ателье, пытаясь выбиться из галатинской грязи в княгиню-белошвейку, заведующую собственным делом, я сама, своими собственными руками, вбивала клин между нами.
– Тебе нравится здешняя еда? – спросила я, чтобы прервать молчание, ставшее уже совершенно невыносимым. Да, не бог весть какой разговор, но на безрыбье и рак – рыба.
– Да, вполне. Она гармонирует со здешним образом жизни, если можно так выразиться. В отличие от Галатии здесь живут по пословице «тише едешь – дальше будешь». Никто не спешит закончить что-то прежде, чем наступит зима, никто не торопится покончить с дневной работой прежде, чем опустятся сумерки. – Он пошевелился и сморщился – каждая клеточка в его теле, не привыкшем к издевательствам, которым его сегодня подвергли, вопила от боли. В нескольких шагах от нас Альба грациозно опустилась на скамью. Кто она, в сотый раз спрашивала я себя, кто она такая, что провести целый день в седле для нее легче легкого? – Пенни тут тоже по душе: у нее собственное дело, она работает, создает себе репутацию. В Галатии она о таком даже не мечтала. Она скучает по семье, друзьям, но я не просил ее уезжать, она сама все решила.
– Это она нашла тебя?
– Она нашла меня прежде, чем я отплыл из Галатии. И больше меня не отпускала.
– Я могла бы и догадаться, – усмехнулась я.
Лорд Ключей наверняка бы разыскал Кристоса, если бы ему пришло в голову проследить за Пенни.
– Как только мы сможем безопасно обосноваться в Галатии, я пошлю за ней. Если мы когда-нибудь сможем там обосноваться… Я обещал ей, что мы вернемся, если сможем, но… Сейчас я уже жалею, что пообещал ей это. Я всегда мечтал о такой жизни, как здесь.
– Жизни ученого.
– О да! Нельзя сказать, что она идеальна. Я пока мелкая сошка и иногда так завален бумажной волокитой, что теряю мысль своей исследовательской работы. – Он запустил пятерню в свои взлохмаченные спутанные кудри. – Но книги… Их так много. И лекции… Да здесь любой старшекурсник посрамит своими знаниями самого титулованного профессора в галатинском университете!
– И для чего тебе это все? – Мой вопрос прозвучал словно обвинение, и возможно, именно таким он и был. Кристос клялся мне, что крах революции не положит конец его устремлениям повернуть вспять политическую систему Галатии.
– Ты не читала моих трудов? – покатился он со смеху. – Ну да, ты никогда не проявляла к ним интереса. Я отсылаю манифесты Нико, он печатает их в столице. Причем с завидной регулярностью – время от времени я получаю их копии.
– Я читала их, – шепнула я. – Читала их все. Мы оба их читали: и я, и Теодор.
– Получается, – помолчав, сказал Кристос, – вы не оставляли их без внимания.
– Да. Ни единую строку. Ничто не ускользнуло от нашего взгляда. Твои размышления о налоговом кодексе были немедленно отвергнуты…
– Как я и предполагал.
– Но в других вопросах Совет с легкостью пошел нам на уступки, чего мы никак не ожидали. По крайней мере, думала, что они нам уступили… – Я стиснула губы. – Это ты, ты должен был ночи напролет проводить с Теодором в его кабинете или саду, обсуждая тактику переговоров и уступок.
– Обычно я не иду на уступки, – покачал головой Кристос. – А вот ты, похоже, как когда-то и я, стала настоящим докой в политике.

47

Сайан заполучил для нас на постоялом дворе отдельную комнату, но она была столь мала и убога, что ничем не могла похвастаться, кроме восьми наброшенных на пол соломенных тюфяков да парочки грубо сколоченных табуретов. И нам предстояло ютиться в ней впятером всю ночь.
– Каждая леди может взять себе по два матраса, – расщедрился Кристос.
– И все равно мы проснемся в синяках и ссадинах, как та принцесса, что проспала на горошине, – залилась веселым смехом Альба. – Хорошо. А не спуститься ли нам в обеденную залу?
Надо было обладать завидным воображением, чтобы назвать харчевню постоялого двора «обеденной залой», подумала я и тут же принялась сравнивать ее с колоннадой в дипломатическом корпусе и банкетными залами в домах Виолы и Теодора. От подобных мыслей меня охватил жгучий стыд – не такая уж я и неженка, чтобы воротить нос от непритязательного трактира.
Однако даже Кристос скорчил недовольную гримасу, проведя пальцем по липкой столешнице, а Сайан вполголоса предупредил нас, чтобы мы не заказывали блюдо под названием «жаркое в горшочке».
Пока мы ждали еду, Сайан обводил взглядом помещение харчевни и не вступал в разговоры с Альбой и Кристосом, которые обсуждали прочитанную ими теологическую книжку.
– За нами следят, – тихим ровным голосом, без всякого волнения сказал серафец. У меня все поплыло перед глазами и стало нечем дышать: потолок опустился, стены сомкнулись. – Тот человек в углу. Возможно, он не один.
– Да откуда ты знаешь? – вскинулся Кристос.
– Ему положено это знать, – одернула его Альба. – Это его работа.
Кристос захлопнул рот, продолжая сверлить Сайана негодующим взглядом. Мой брат не просто не доверял Сайану, между ними было что-то еще, какое-то необъяснимое соперничество, в котором Кристосу непременно хотелось взять верх, но Сайан не уступал.
– Он уже третий раз попадается мне на глаза, – объяснил юноша. – Пока мы не появились, он изнывал от нетерпения и скуки. Но вот мы тут, и его как подменили. Он не заказывает еду, а просто неотрывно таращится на нас.
– Отлично. И что теперь? Улизнем и…
– Нет. – Сайан поднялся. – Оставайтесь тут. Члены а’Мавьи – люди из плоти и крови. А этот – всего-навсего нанятый соглядатай средней руки. Сыграем на опережение, пока не прибыли настоящие профессионалы.
У меня по спине побежали колючие мурашки, но я не показала и виду. Кровь отлила от лица Теодора, Альба поджала губы и откинулась на спинку стула.
– Куда запропастился этот мальчишка с хлебом? – капризно спросила она.
– Ты что, совсем все прослушала? – зло зашипел ей на ухо Кристос.
– Ничего я не прослушала, тупица. Но пока Сайан выбивает из того парня мозги, или что он там собирается из него выбить, мы должны вести себя, как обычные постояльцы. Кроме того, мне не хочется, чтобы этот долговязый мальчонка путался у Сайана под ногами или, не дай бог, попался под горячую руку. Да где же он?
Я махнула рукой – сын хозяина скоблил стол в дальнем конце харчевни.
– Хорошо, – удовлетворенно кивнула Альба.
Выходя из-за стола, Сайан не проронил ни слова, и я терялась в догадках, что же он собирается предпринять, пока не увидела, как он подошел к шпиону-наемнику, схватил того за горло и пригвоздил к стене. Сайан закричал на него пронзительно и властно, но я не смогла разобрать слов, так как кричал он по-серафски. Шпик побелел, а Сайан, провожаемый взглядами постояльцев, повалил соглядатая на пол и потащил его за шиворот к черному ходу.
У меня душа ушла в пятки, я испугалась, что хозяин вмешается в перепалку, но страхи мои оказались напрасны. С некоторым любопытством посмотрев, как Сайан плечом вышибает дверь и заталкивает в чулан коротышку-шпиона, хозяин заковылял к нам. Окинув нас внимательным взглядом, он заговорил на просторечном, корявом пеллианском, который я разобрала с превеликим трудом.
– Если он ломать, вы платить.
Кристос мгновенно ответил ему на серафском. Я прислушивалась к глухим ударам, доносившимся из чулана. Хозяин не обращал на возню в подсобке никакого внимания и обрушил на Кристоса град язвительных вопросов, на которые мой брат давал не менее язвительные ответы. Один из ответов заставил хозяина всплеснуть руками, затрясти головой и завопить во всю мочь. Мы с Теодором прижались друг к другу и сцепили под столом руки.
Из чулана вышел Сайан. Один, без шпиона. Он окликнул хозяина, и тот поспешно, насколько позволяла его изувеченная нога, захромал прочь.
– Что он сказал? – спросила я Кристоса, когда хозяин удалился.
– Сайан? Сказал, чтобы позвали констебля.
– Нет, хозяин. Почему он не вышвырнул нас отсюда?
– Он догадался, что наш друг – бывший военный. Серафцы боятся ветеранов войны как огня. Хозяин решил не сердить Сайана. В то же время лишние проблемы ему ни к чему. Но если мы хотим решать здесь свои дела – пожалуйста, главное, чтобы заведение не осталось внакладе. Я пытался растолковать ему, что тот человек, возможно, из а’Мавьи, но хозяин не захотел ничего слушать. Он сказал – меньше знаешь, лучше спишь.
– Он заботится о репутации своего двора, – пояснила Альба. – И, само собой, не желает навлечь на себя гнев а’Мавьи.
Широким шагом Сайан двинулся к нам, и постояльцы отшатывались при его приближении.
– Он сразу же во всем признался, – поведал парень, тяжело опускаясь на скамью. – Ну, или почти во всем. Больше он нас не побеспокоит.
– Что он сказал? – взволнованно спросил Теодор. – Это верно, что его нанял Мерхевен? Верно, что…
– Пожалуйста, не здесь. Проявите великодушие к нашему хозяину.
К тому времени, когда прибыла наша чечевица с колбасками, мы все, даже Альба, превратились в непоседливых детишек, которых привели в церковь на воскресную службу: мы ерзали на скамье, кусали губы и грызли ногти. Я проглотила рагу, даже не распробовав вкуса. Возможно, никакого вкуса в нем и не было, так как повар забыл посолить его и приправить.
– Как вы думаете, – спросила Альба, подбирая кусочком овсяного хлеба остатки бледной чечевичной подливы, – безопасно ли нам здесь оставаться? Может, лучше уехать на ночь глядя?
– Здесь так же небезопасно, как и раньше, но на дороге – и того хуже, отвечу я вам. Не забывайте о кугуарах и ночных змеях-ядозубах – их клыки страшнее ножей а’Мавьи.
Сайан быстро расправился со своим блюдом и ждал, когда мы покончим с ужином. Поняв, что никто из нас не горит желанием доедать то, что в этой харчевне именовали «рагу», он жестом предложил нам покинуть таверну, но прежде собрал в переметную суму оставшийся хлеб.
– Он долго хранится, – сказал он, перехватив мой вопросительный взгляд.
Было слишком рано, чтобы подниматься в нашу тесную низкую комнатушку, снятую на одну ночь, так что мы отправились в конюшню.
– Не вижу смысла менять лошадей, – проговорил Сайан.
Мне тут же захотелось его перебить и напомнить, что нас интересуют не лошади, а сведения, которые ему сообщил шпик а’Мавьи, как вдруг я поняла – Сайан нарочно уводит разговор в сторону.
– Согласен, – кивнул Кристос. – Если наш галоп их не утомляет, я бы предпочел их оставить. Никогда не знаешь, что тебе подсунут – вдруг какую-нибудь старую клячу.
– А что ты хочешь: общие лошади – общие лошади и есть, – пожала плечами Альба.
– В этом мы с вами единодушны, састра-сет, – заметил Сайан, почтительно кивнув квайсианке. – И все же я надеюсь, они выдержат наш темп и нам не придется их менять.
– Менять? – ошеломленно прошептала я: ведь я только-только начала привыкать к своей серой в яблоках кобыле!
– Галатинцу, для которого все это в диковинку, сложно вообразить себе разветвленную сеть серафских конюшен, – сказал Кристос. Я промолчала, хотя и почувствовала болезненный укол раздражения: я снова, как и в среде аристократов, оказалась единственной, которая ничего не знает и ни о чем не ведает. – Лошади – общественные животные, каждый путник, у которого есть деньги, может позаимствовать любую из них. Здесь, чтобы путешествовать, нет нужды содержать собственную конюшню и владеть пастбищами. Мне бы стоило набросать проект подобной организации дела и для Галатии и отправить его… – Он запнулся, вспомнив, что Галатии сейчас не до общественных конюшен.
– Одним словом, на любом постоялом дворе можно обменять лошадей. Если вам не нравится ваша кобыла, можем сторговать другую, – закончил за него Сайан.
– Она мне нравится: не сбросила меня – и ладно, – ответила я и быстро сменила тему: – А теперь – что вам сказал шпион?
Сайан огляделся: возле конюшни никто не околачивался, лишь на крыльце крытого дранкой домика – полагаю, в нем они и квартировались – сидела парочка грумов, из одной тарелки поглощая печеные овощи.
– Думаю, теперь мы можем говорить открыто. Его, вместе с другими бандитами, наняли, чтобы убить вас. Подробности ему не известны. Мотивами заказчика он не интересовался. По правде говоря, условия обговаривал не он, а его главарь, поэтому он даже не знает, на кого работает. Ему известно только одно: вас надо уничтожить.
– Он здесь один? – уточнил Кристос.
– Да, Изилди покинул только он. Как мы и думали, убийцы не верят, что вы можете исчезнуть из города, кроме как сев на корабль и отплыв в Галатию, поэтому они продолжают наблюдать за гаванью и ее окрестностями. Но этот шпик нам больше не страшен. – Улыбка мелькнула на лице Сайана. Я не стала спрашивать, что он сделал с наемником – и так все было ясно. – Так что спокойно и без помех отправляемся в Порт-Триумф.
– Жду не дождусь, – призналась я. – Не обижайтесь, Сайан, но чем скорее я покину Сераф, тем лучше.
Альба склонила голову, словно обдумывая мои слова, но ничего не сказала. Кристос передернул плечами.
– Если тебе кажется, что в Галатии безопаснее, ты ошибаешься.
– Я еду в Галатию не ради безопасности.
Сайан вмешался в наш разговор, грозящий вылиться в очередную перепалку.
– И еще одно. Возможно, вам не лишним будет узнать, что у а’Мавьи, а прежде и у заказчика вашего убийства, в дипломатическом корпусе был осведомитель, который докладывал о каждом вашем шаге.
От этих слов я почувствовала горечь, словно пригубила кислое вино, оставившее на моих губах отвратительное, непреходящее послевкусие.
– Удивляться тут нечему. Наверное, кто-то из слуг?
Как ни старалась, я не могла припомнить имена людей, облаченных в белоснежно-белую ливрею и прислуживавших в нашем крыле резиденции.
– Это ваш так называемый друг Джей.
– Что?
Я не верила своим ушам: слуга еще куда ни шло, но Джей? Да, он добивался моего благорасположения, преследуя собственные корыстные цели, но я не допускала и мысли, что он может оказаться предателем. Его улыбочка, его непринужденность были всего лишь видимостью, но на доносчика он не походил ни капли.
– Но ведь Джей собирался сделать предложение Аннетт…
– Возможно, именно поэтому он и заключил сделку с Мерхевеном, – задумчиво произнесла Альба. – Семейство Джея – захудалая ветвь родовитого дворянского рода в Экваториальных Штатах. Конечно, он – голубая кровь, но кроме титула, ему похвалиться нечем. На брачный контракт особо рассчитывать не приходилось, и он свалял глупость, втеревшись к вам в доверие, чтобы хоть как-то приблизиться к Аннетт. Когда его планы рухнули, он нашел другой способ, чтобы поправить свои дела.
Я вспомнила рассказы Джея о себе – сын второго мужа, все детство проведший на вилле, а не в главном доме. Надо же, именно он, а не Дира, эта неприступная аристократка, от которой я ожидала всего, что угодно, вступил в заговор с Мерхевеном. Как же я ошибалась в них обоих! Я сама, по собственной глупости, позволила Джею сопровождать меня в библиотеку, и вполне вероятно, именно он и стал сеять ложь, что я изучаю черную магию.
– Хорошо, что мы выяснили его имя. Будь это какой-то безымянный слуга, мы бы до сих пор блуждали в потемках, не зная, кто нас преследует.
Как же мне хотелось во всеуслышание заявить, что, дойди до дела, я бы узнала каждого незаметного труженика, прислуживавшего мне в дипломатической резиденции, но врать я не могла… Кристос не спускал с меня глаз: возможно, он надеялся, что так я и заявлю и тем самым признаю, как далеко оторвалась от своих корней, воспринимая, словно зарвавшаяся богачка, обслугу как должное. Коря себя за небрежение, в то же время и оправдывая – я была слишком занята и ошеломлена, чтобы присматриваться к слугам, делавшим свою неприметную и тихую работу.
Да, понимаю, именно так и сказала бы избалованная леди. Можно подумать, жизнь скромных трудяг имеет меньше значения, чем моя, можно подумать, мне дано право пренебрегать ими, если я устала или завалена делами, можно подумать, я – человек, а они – мебель.
– Мне следовало быть более внимательной к людям, – устыдилась я. – К Джею и всем остальным.
Кристос ободряюще мне улыбнулся, и я расцвела.
– В любом случае, – прервала мои размышления Альба, – хорошо уже то, что мы проведем здесь спокойную ночь. Я валюсь с ног от усталости, и уже вполне стемнело, чтобы с чистой совестью отправиться спать.

48

Несмотря на заверения Альбы, что, натянув нос а’Мавье, мы спокойно выспимся, проснувшись среди ночи, я заметила Сайана, который, вместо того чтобы нежиться на тюфяке, не смыкая глаз сторожил дверь нашей отдельной комнаты. Я ничего ему не сказала, но, вновь проваливаясь в дрему, почувствовала себя немного неуютно.
Я снова спала рядом с Теодором, чему была несказанно рада, однако тюфяк оказался не самой располагающей к безмятежному отдыху постелью: мало того, что я проснулась позже всех, так еще и с ломотой во всем теле, словно всю ночь галопировала на лошади. Доковыляв до обеденной залы в надежде на кофе или хотя бы чашку крепкого чая, я обнаружила лишь традиционный, сварганенный на скорую руку серафский завтрак: разбавленный мятный чай, полупрожаренный хлеб да перезрелые фрукты. Выловив из чашки пару плодов инжира, еще не успевших превратиться в компот, я заметила Альбу, намазывавшую этот самый компот на хлеб.
– Вы смахиваете на выжатую половую тряпку, – приветствовала меня девушка, откусывая маленький кусочек тоста. – Но вы не одиноки. Этот хлеб на вкус тоже на нее смахивает.
Я кисло улыбнулась и с недоверием оглядела инжир.
– Сайан и Кристос снова спорят, стоит или нет менять лошадей, – уведомила меня квайсианка как о чем-то само собой разумеющемся, на что не следует обращать внимания. Я не могла с нею согласиться – грызню Сайана с Кристосом, которые ладили между собой, как кошка с собакой, я принимала слишком близко к сердцу. – Теодор пытается их утихомирить, а я собираюсь отправиться к зеленщику, посмотреть, не найдется ли у него чего-нибудь съедобного, а не смахивающего на кучу навоза.
Она поднялась из-за стола, смахнула крошки с черных юбок и зашвырнула недоеденный тост в помойное ведро.
Кристоса и Теодора я не нашла, зато наткнулась на Сайана, который укладывал седельную суму на заросшем травой клочке земли типа некоего подобия сада между таверной и стойлами.
– Благодарю вас, – сказала я. – За то, что вы вчера… уладили дело.
– Ради этого вы меня и наняли, так ведь? – затянул он ремни. – Хотя, должен признать, компания подобралась довольно необычная: монашка, гарцующая, словно драгун, ученый, которого хлебом не корми, дай поскандалить, храпящая принцесса…
– Я не храплю! – расхохоталась я. – И никакая не принцесса.
– Ну, вам виднее, как там вас величать, но прошлой ночью вы такие трели выводили – ни дать ни взять серафская выдра, распевающая серенады.
– Выдра?
– Да, они издают слабый тявкающий звук… А вам и невдомек, что вы тявкаете во сне, словно выдра? – Сайан взвалил седельную суму на плечо. – Возможно, воздух Серафа не идет вам на пользу.
– Что ж, когда вернемся в Галатию, я доложу вам, вылечилась ли от храпа.
– Буду ждать.
В конюшне мы увидели Кристоса и Теодора. Тщательно осмотрев лошадей, они согласились, что лучше их не менять. Вскоре к нам присоединилась и Альба: притащив от зеленщика целый мешок слив, она раздала их каждому, словно мать, оделяющая детей цукатами на рынке в Галатии.
– А теперь, – произнесла Альба, – я хотела бы узнать, куда мы направляемся.
– К нашим хорошим друзьям, – ответил Теодор. – К бывшей принцессе Аннетт и леди Виоле Сноумонт.
– Аристократки! С чего вдруг двум надушенным цветочкам предоставлять нам приют? – взорвался Кристос.
– С того, что они наши друзья! – рявкнула на него я. – Когда это титулы мешали людям приходить на помощь своим друзьям? Конечно, они приютят нас.
– Вы уверены, что им можно доверять? – вкрадчиво спросила Альба.
Сайан промолчал, но на его суровом лице читался тот же вопрос.
– Само собой, уверены! – вспылил Теодор. – Иначе Софи никогда бы не предложила поехать к ним.
– Мне это не нравится, – заупрямился Кристос. – Вы уверены, что они не выдадут меня, как только я переступлю порог их дома?
– Уверен! – вскричал Теодор.
– Легко вам говорить, – взвился мой брат и чуть слышно процедил: – Хлыщ напыщенный…
– Да если бы не я, вы бы болтались на виселице! – завопил Теодор. – Виола и Аннетт ни за что вас не выдадут! Они нам помогут! Что вам еще от меня надо – заверенное нотариусом гарантийное письмо?
– Не помешало бы, – передразнил его Кристос. – Где тут ближайший нотариус?
– Прекратите! – заорала я. – Вы можете не любить друг друга – дело ваше, но доверять друг другу вы просто обязаны! Это касается всех: и монахинь, и отставных солдат. Вот-вот разразится гражданская война, в которой, боюсь, наш народ потерпит поражение, если мы не возглавим его и не создадим действующую армию. И как ни прискорбно мне об этом напоминать, возглавить его придется моему полоумному братцу и твердолобому суженому!
Альба усмехнулась, а Сайан одобрительно кивнул.
– Твердолобый, значит? – расстроился Теодор.
– Когда опускаешься до пререканий с моим полоумным братцем.
– Так и знал, что ты считаешь меня кретином, – пожал плечами Кристос, что я восприняла как извинения.
– Мы и так зря потратили время, споря по пустякам, – напомнил нам Сайан, – а путь предстоит неблизкий, надо торопиться.
Чувствуя себя окостеневшей, словно жестко накрахмаленный воротничок, я тем не менее мысленно благодарила Сайана за то, что он сразу погнал лошадей с места в карьер. Я стремилась как можно быстрее добраться до Виолы и Аннетт, покинуть Сераф и очутиться в Галатии, пусть даже она и превратилась в бурлящий котел междоусобиц. Теодор скакал рядом с Сайаном и забрасывал его вопросами о военной стратегии, штыковой атаке и о том, как разбивать лагерь, – вопросами, в которых я совсем не разбиралась. Кристос держался бок о бок рядом со мной.
– Что, пока не привыкла путешествовать верхом? – с улыбкой спросил он меня.
Я снова поразилась тому, насколько же он возмужал: борода смягчила его резко очерченный подбородок, скрыла улыбку – по крайней мере теперь ему стало намного сложнее, чем прежде, широко и доверчиво улыбаться.
– Заметно, да? – Мучительно качнувшись в седле, я чуть не взвыла от боли.
– Если ты не умеешь сидеть в седле, значит, тебе до них, богачей, пока далеко, – пошутил он, и я не уловила, чего же в его шутке больше – облегчения или печали.
– Еще как далеко, – откликнулась я. – Всего несколько недель назад работала в своем магазине. – Вдаваться в подробности, что вероятнее всего он уже не мой, я не стала. – Я все еще живу в нашем старом доме. То есть жила.
– И проводила там ночи? – резко выпалил Кристос.
– Где я провожу ночи – не твоего ума дело. Я никогда не спрашивала, где ты был и с кем.
– А я никогда и не проводил ночей с аристократами… Прости, но мне этого не понять. Что такого в этом расфранченном щеголе, чего не было в наших соседях, наших друзьях? Когда ты отказывала претендентам на твою руку, не желая гулять с парнями, которых мы знали с детства, я полагал, ты собираешься остаться старой девой. Иной раз в мою голову закрадывалась мысль, что ты просто на дух не переносишь мужчин.
– Если бы я вышла замуж, не смогла бы работать в ателье, – повторила я то, что повторяла уже сотню раз: похоже, меня никто никогда не слушал.
– Ну а теперь? Ты выйдешь замуж за будущего короля Галатии и продолжишь свою работу?
– Естественно, нет! – взорвалась я. – Но я продолжу творить, продолжу шить. Более того – я стану защитником народа, его голосом…
– А распускаемые о тебе сплетни твердят совсем об ином.
– Знаю. Не уверена, что у меня хорошо это получается, но я чувствую, это… мое предназначение. Я чувствую, сколь это важно. Ты-то уж мог бы меня понять, ты же все это здесь изучаешь. Кому, как не тебе, известно, что такое призвание.
– Уже не изучаю – мы уезжаем. – Кристос скользнул взглядом по дороге, по виднеющимся вдалеке холмам, к которым мы держали путь. – Назрел переломный момент, Софи. – Как же томительно сладко прозвучало в его устах мое имя! Каким невозвратным прошлым повеяло от его слов!.. – Галатия сражается не только за реформы. Она сражается за свое будущее.
Да, передо мной прежний Кристос – идеалист и бунтарь, теоретик и деятельный вдохновитель.
– И какую же роль ты отвел себе в этом сражении? – спросила я, страшась услышать ответ.
– Не знаю. Я был так счастлив в изгнании, – вздохнул он. – Я жил полной жизнью, жил, как настоящий ученый. Целыми днями я просиживал в библиотеке, читал, переводил, открывал миры, о существовании которых даже не подозревал. А вечерами проводил время в кабачках, спорил, играл в шарады и прочие детские игры, как вдруг всему этому в одночасье настал конец.
– Должна тебя огорчить – завсегдатаи салона леди Виолы Сноумонт обычно точно так же проводят свое время, – мягко сказала я.
– Наверное, год назад я бы отнесся к твоим словам крайне неприязненно. Но все изменилось. Знатные дворяне, то есть некоторые из них, – Кристос взглянул на ехавшего впереди Теодора, как влитого державшегося в седле и вдумчиво беседующего с Сайаном, – способны вывести Галатию на верный путь.
– Им в одиночку не справиться.
– Тем лучше. – Брат удобнее устроился в седле, и знакомая усмешка сверкнула в уголках его глаз. – Значит, и я пригожусь. Год назад я кое-что задумал. Того, что произошло, я не планировал, но на перемены надеялся.
Я воспарила: наконец-то, подумала я, он воспринимает меня серьезно.
– Я понял, – продолжал он, – чего ты боишься. Перемены – они словно птицы: только выпусти их на волю, и, может статься, они полетят совершенно не туда, куда тебе хотелось.
– Или могут вернуться и выклевать тебе глаза.
– Или нагадить на туфли, – засмеялся Кристос. – Но вспять уже не повернуть, клетки распахнуты и птицы на воле. И мне остается одно – направить их верный полет.

49

К полуночи мы достигли виллы, которую Виола и Аннетт недавно купили. По дорожке, ведущей к дому, стелился, словно туман, дурманящий запах цветов.
– Белые сады, – потянул носом Кристос, кивком головы указывая на обнесенную каменной стеной виллу. – Здесь это в порядке вещей. Распускающиеся только по ночам цветы и только белого цвета: от такого разнообразия запахов – голова кругом.
Я не поняла, нравится ему это или нет.
Теодор отрекомендовался открывшей дверь горничной, та побледнела, словно сама обратилась в белый цветок, и побежала за хозяйкой.
– Наша слава нас опережает, – попробовала я пошутить, но ни тени улыбки не промелькнуло на лицах моих спутников. От успокоения, охватившего нас, пока мы ехали по дороге, уводящей от Изилди и связанных с ним опасностей, не осталось и следа.
В дверях вслед за горничной показалась Виола.
– Когда я приглашала вас к нам, я и не предполагала, что вы нагрянете так скоро, – запыхавшись, бросила она и кинулась обнимать Теодора. – Заходите же, – пригласила она, с интересом оглядывая наших попутчиков.
Мы с Теодором очутились в просторном холле, через распахнутые двери которого проносился свежий легкий ветерок и виднелся внутренний дворик и сад. Альба уверенно, как и пристало высокорожденной леди, последовала за нами, а вот Кристос и Сайан замялись на пороге, словно боясь ступить на мозаичный пол грязными сапогами.
– Простите, что свалились как снег на голову, – взмолилась я и быстро рассказала ей о злоключениях, вынудивших меня бежать из Изилди. – Но где Аннетт?
– Отлучилась по делу. Наш знакомый попросил ее помочь с переводом на галатинский. – Виола с усмешкой поглядывала на Кристоса и Сайана, которые от смущения не знали, куда девать руки. Альба застыла, словно мраморная статуя. – Занимательная у вас свита. Тот, с бородой, ваш брат? Великий возмутитель спокойствия, глашатай мятежа Средизимья?
– Точнее и не скажешь, – ответила я.
– Разрываюсь от желания отшлепать его и одновременно распить с ним бутылочку портвейна.
– Он на всех так действует, – успокоила ее я. – Серафца зовут Сайан, а монахиню из Квайсета – Альба.
– Понятно, – криво усмехнулась Виола. – Давайте обсудим ваши дальнейшие передвижения завтра. Порт-Триумф в часе езды отсюда, не больше, но капитаны кораблей уже наверняка пьяны в стельку. Если, конечно… – Она заколебалась. – Если вы до сих пор полны решимости вернуться в Галатию. Вы всегда можете остаться здесь.
– Спасибо, – поблагодарила я.
Виола хотела сказать мне что-то еще, но так и не сказала. Вместо этого она кликнула горничную и распорядилась приготовить для нас гостевые комнаты. Приказания она отдавала спокойно и легко. Она была здесь как дома: тихо беседовала по-серафски с горничными, носила просторное домашнее серафское платье: хлопковое, бледно-лиловое, обволакивающее ее, словно прозрачная тучка – закатное небо. Интересно, подумала я, обладает ли Виола редкостным даром везде чувствовать себя как дома: и в бальном зале галатинского дворца, и в серафском саду? Будет ли она так же естественно смотреться в стенах женского монастыря в Квайсете или в холодных и враждебных обычным людям кабинетах фенианской канцелярии?
Альба незаметно проскользнула ко мне и взяла меня за руку.
– Ваша подруга – гостеприимная хозяйка. – Она кивнула на поднос с лимонадом, появившийся словно ниоткуда. – Ей можно доверять.
Я открыла было рот для ответа, но вдруг сообразила, что это вовсе не вопрос, а скорее утверждение, сделанное Альбой для самой себя.
– Могу ли я поинтересоваться, – неуверенно начала я, – где вы научились так лихо управляться с лошадьми?
– Я ведь родилась не монашкой, – расхохоталась састра-сет и непринужденно отошла от меня, чтобы полюбоваться на развешанные в холле картины, созданные кистью Виолы.
Дверь распахнулась, и в залу влетела Аннетт. От объятий я воздержалась – Аннетт, не скрывавшая гложущей ее тревоги и огорчения, не выказала никакого удивления при виде нас. А вот того, кто маячил за ее спиной, охваченный теми же тревогами и огорчениями, я никак не ожидала встретить в Порт-Триумфе.
– Я полагал, ты на борту «Кречета» и уже на полпути в Галатию, – кинулся в объятия брата Теодор.
– Мерхевен отплыл без меня. – Баллантайн поприветствовал меня и Виолу и скользнул вежливым взглядом по Сайану и Кристосу.
– Портовая крыса этот Мерхевен! – Виола схватила за руку Аннетт. – И его достопочтенная леди Мерхевен тоже.
– Крысиное семейство, – растянул губы в саркастичной усмешке Теодор.
– Согласен, – кивнул Баллантайн. – Я ждал вас с Софи на пристани, но вместо вас прибыл Мерхевен. Он отправил меня на берег докупать провизию и уплыл. Он все рассчитал заранее.
– Все это – хитрый замысел, чтобы не пустить меня в Галатию, – сказал Теодор. – Мерхевен решил, ты слишком близок ко мне, чтобы тебе можно было доверять.
– Знаю, знаю, – воздел руки Баллантайн, – незачем толочь воду в ступе. Они хотят полностью вывести тебя из игры. Противники реформ называют себя роялистами. То, что отец на их стороне, придает им вес. Твое возвращение смешает им все карты – если окажется, что монарший дом расколот, им нечем станет бахвалиться.
– Роялисты? Забавно… – хмыкнул Кристос. – А как называют себя те, кто поддерживает законное правительство?
– Народные массы в Хейвенспорте, Хейзелуайте и других городах не оплошали: они стали именоваться реформистами, в честь Билля, и это название пришлось простолюдинам, которые придерживаются умеренных взглядов, более по вкусу, чем «красноколпачники».
– Думаю, – чуть слышно обратилась Альба к Теодору, – многие из стана роялистов, даже чувствуя за спиной поддержку вашего отца, боятся вашего влияния на народные массы.
– Ну вот, – беспомощно развел руками принц, – не хватало еще, чтобы монашка из Квайсета поучала меня, как в Галатии противоборствуют политические силы.
– Еще как не хватало, – заверила я. – Не забывай, что састра-сет до сих пор ни разу не ошиблась. Она приложила немало стараний, чтобы спасти меня от головорезов-ассасинов.
– А’Мавья вам не сборище головорезов, – недовольно буркнул Кристос. – Это профессиональные убийцы, прерывающие нити жизни именитых иностранных сановников.
– Кажется, я пропустил что-то чрезвычайно интересное, – сказал Баллантайн. – Но в первую очередь нам требуется корабль.
– Такое обилие информации сложно переварить на ночь глядя и на пустой желудок, – мягко напомнила Альба. – Сейчас слишком поздно, чтобы планировать чей бы то ни было отъезд. Предлагаю хорошенько выспаться и завтра организовать наш собственный саммит. Согласны?
– Думаю, лучшего и придумать нельзя, – поспешно вставила Виола. – Утро вечера мудренее.
Виола развела нас по комнатам, еще не до конца обустроенным: они с Аннетт толком и не успели обосноваться на вилле. Но даже в этих полуголых комнатах каждый диван радовал глаз грациозностью формы, каждый стул стоял на своем месте, в самом выгодном свете подчеркивающем его красоту. Я тяжело вздохнула: меньше всего на свете хотелось мне выбить почву из-под ног Виолы и Аннетт, когда они только-только обрели свое счастье.
Теодор, сбросив сапоги, чулки и бриджи, повалился на постель и заснул мертвецким сном, я же не могла сомкнуть глаз. Несмотря на ломоту во всем теле, грызущую мои кости, несмотря на жжение в глазах, сухих, как пески Изилди, мысли мои метались в голове, словно подхваченный бурным течением пловец, отчаянно борющийся за жизнь. Даже проваливаясь в тяжелую дрему, я не могла уснуть, постоянно вздрагивала и просыпалась. Наконец я выбралась из кровати и прошлепала босыми ногами по нескончаемым коридорам этого огромного дома, остужая горящие пятки на холодных плитах пола. Отыскав парадную дверь, я вышла в белый сад.
Бессонница мучила не меня одну. В саду перед вьющейся по стене цветущей магнолией, скрестив ноги и вскинув вверх руки, словно пытаясь сорвать с ветки невидимый фрукт, сидел Сайан. Ветер, качавший душистые кремовые побеги, ерошил черные кудри серафца, и запах масла для волос мешался со сладким ароматом цветов. Глаза Сайана были закрыты.
Я развернулась, чтобы уйти, но юноша услышал поступь моих голых ног по тропинке.
– Софи… Присаживайтесь, если вам не спится.
– Мне не хотелось бы мешать вам. Или вас будить.
– Я уже выспался. Вот-вот рассветет. – Сайан распрямил длинные ноги. – Просто коротаю время, ничего более.
– Вы медитируете? – отважилась предположить я.
– Не надо делать из меня святого или мистика, – пренебрежительно хмыкнул Сайан. – Полагаете, все серафцы обладают тайными знаниями? – Он тряхнул головой. – У меня на плече мышцы сплелись в узел размером с небольшое яблоко, я просто их разминал.
– Я не хотела вас обидеть, – вспыхнула я.
– А я и не обиделся. – Он коснулся груди и поморщился от боли. – Простите, если я неудачно пошутил. Уверен, вам знакомо чувство беспомощности, порой охватывающее вас, когда вы взваливаете на себя ответственность за других.
– Так сбросьте эту ответственность! Я не понимаю, зачем вы напросились поехать с нами, зачем ввязались в то, что вас совершенно не касается… Будь моя воля, я бы держалась от кровавой заварухи в Галатии как можно дальше.
– Вы не забыли, сколько пообещали заплатить мне?
– Не забыла. Но рисковать жизнью ради столь ничтожной суммы?
– А зачем еще жить, если не рисковать? Рано или поздно чья-нибудь ревнивая жена или оскорбленный брат наверняка добрались бы до меня. Или я бы утратил обаяние и шарм и потерял работу в «Крольчатнике», – пожал плечами Сайан. – Пришло время найти для себя новый способ зарабатывать на жизнь. Но я не могу понять, почему вы не верите людям, когда они говорят правду?
– Слишком у вас это ладно выходит, чтобы быть правдой, – неловко отшутилась я.
– Мне кажется, вы пережили крушение идеалов и теперь не в состоянии отличить правду от лжи.
Я стиснула зубы, чтобы сдержать всколыхнувшуюся во мне ярость. Кто он такой, чтобы говорить со мной в подобном тоне! Он ведь и понятия не имеет, чем для меня обернулся мятеж Средизимья. Даже если в его словах и есть доля истины, он все равно ничего не знает! Не знает, что идеализм привел Кристоса к цареубийству и невинным жертвам, не знает, что идеализм стоил мне чародейного дара. Даже идеализм Пьорда разъела ржа! Чему мне теперь верить?
– Мой родной брат чуть не убил меня из-за своих идеалов, – наконец сказала я, так и не найдя более подходящего ответа. – Ваши хваленые идеалы не такая уж стоящая вещь, как вам кажется.
– Простите его.
– Простить его? – не удержалась я от горького смеха. – Вы что, не поняли? Кристос чуть не убил меня, единокровную сестру! Да, в том мятеже полегло немало людей, но ради своего великого дела Кристос пожертвовал бы даже мной! Он больше переживал за свои идеалы и мечты, чем за меня! – закончила я пронзительно и резко.
Сайан кивнул. Он ждал продолжения.
– Никому прежде я этого не говорила, – прошептала я. – Он больше переживал за свою революцию, чем за меня. Он предпочел ее мне.
«Он любил ее больше, чем меня », – добавила я про себя: высказать подобное вслух мне просто не хватило сил.
– И за это вам тоже следует его простить, если хотите сдвинуться с мертвой точки. Его мучает совесть. Почему, как вы думаете, он кружит возле меня, словно бродячий пес, и скалит зубы? Раньше он себя так не вел. Он хочет показать, что сам в состоянии позаботиться о вас и вас защитить. Он хочет оправдаться за прошлое.
– Это вы так считаете, – голос мой предательски дрожал. – И с чего же мне начать?
– Опять сначала, – улыбнулся Сайан. – Но на этот раз – заново.
Я заморгала, охватившее меня напряжение ушло. Восходящее солнце окрасило горизонт бледно-оранжевым светом. Сайан прав: пока я вглядывалась в ночь, наступило утро.
– Ваша взяла. Только я даже не знаю, какое место теперь во всем этом отведено чародейке… – И вдруг меня осенило! – Сайан! А в серафской армии используют… музыку?
– Да, барабаны и флейты, как и в вашей армии. Они служат для передачи военных команд. А почему вы спрашиваете? – Он сощурился.
– Не уверена, что вам захочется это узнать.
– Надеюсь, вы расскажете мне то, что сочтете нужным.
Я заколебалась. Впрочем, с чего вдруг мне скрывать от него тайны серафского двора? Если дойдет до дела, я должна быть к этому готова, а значит, должна во всем полностью разобраться.
– При королевском дворе Серафа используют чары и проклятия, налагаемые музыкой. По крайней мере, мне известно, что это делается именно с помощью музыки…
Как же мало я на самом деле знаю, но на попятную идти поздно!
– Музыки, воздействующей на слушателя… Они практиковали ее, чтобы привлечь на свою сторону делегатов саммита, однако возможности подобного воздействия гораздо… – Я замотала головой – открывающиеся возможности показались мне столь широкими, что стало страшно.
Сайан погрузился в размышления.
– Мне кажется, я пережил подобное воздействие, – наконец произнес он.
– Неужели? Как это было?
– Это сложно объяснить словами. Давайте я опишу вам, что произошло, а вы скажете, являлось это чародейством или нет. – Он закрыл глаза, припоминая. – Мы бились с бхани. Они выстроили несколько редутов и ожесточенно оборонялись. Флейтисты отступили к флангам и заиграли мелодию, которую я доселе не слышал – марш, но очень быстрый, волнующий, вдохновляющий. Поверьте, я вовсе не трус, но в то мгновение я почувствовал себя… непобедимым. – Сайан открыл глаза. – Мой конь не обращал на мелодию никакого внимания. Флейтисты не переставали играть, и мы взяли ближайшие редуты намного быстрее, чем предполагали.
– И пока они играли, вы чувствовали себя иначе, чем обычно?
– Да – восторженным, неуловимым, отважным. Мне казалось, я сражаюсь, как истинный герой, – добавил Сайан с извиняющейся улыбкой.
– Вы и были героем, – улыбнулась я, – но все это действительно смахивает на колдовство. Вас околдовали, внушили, что вы всемогущий воин. Это чертовски умно – налагать чары так, чтобы ни солдаты, ни враги об этом не подозревали.
– Значит, вы нашли ответ? Да и боль в моем плече поутихла. А вот в голове – образовалась. – Сайан поднялся, играя мускулами, извинился и, чеканя шаг, отправился в дом.
Он присоединился к нам, чтобы снова стать самим собой, вернуться к той жизни, для которой и был рожден.
А вот как насчет меня, чародейки, швеи? Магический дар и проворные пальцы сделали из меня ту, какая я есть. Сайан мог снова сражаться за свои идеалы, огнем и мечом искупая вину и возрождаясь к новой жизни. Меня тоже однажды вынудили послужить злу. Очищу ли я свою душу, если теперь выступлю на стороне добра, которому поклоняюсь? И если да, то какая роль в батальных сценах Галатии отведена скромной швее-чародейке?

50

Когда я оделась, вычесала из волос колтуны и наконец спустилась в гостиную, все уже были в сборе и склонились над небрежно разбросанными на столе картами и бумагами. Сайан тонко отточенным карандашом делал на одной из карт какие-то пометки.
– Как же я рад, – приветствовал меня Теодор изнуренной улыбкой, – что в своих скитаниях по борделю ты нашла мне военного стратега… Ты права: мы не можем вернуться на родину, не имея на руках действенного плана, как поддержать наших сторонников и укрепить военные силы.
– Это документы Мерхевена?
– Теперь наши, – ответил Баллантайн. – Я позаимствовал у него пару карт и схемы расположения войск. Когда я узнал, что он припрятал ваши письма, Софи, я начал просматривать его бумаги. Мерхевен не таился – он слишком полагался то ли на мою неосведомленность, то ли на мою преданность. Это, – он указал на две самые большие морские карты, – не просто навигационные карты. На них отмечены занятые роялистами области, а также, возможно, некоторые их цейхгаузы. Это самые свежие карты, они прибыли неделю назад.
– Таким образом, роялисты либо удерживают обширную территорию к югу от реки Гринбоу, либо стянули туда значительные силы. – Сайан указал на значок, нацарапанный на карте незнакомой мне рукой.
Теодор долго молчал, собираясь с силами, чтобы задать вопрос, не дававший ему покоя.
– А король?
– Ставка короля здесь не указана, – ответил Баллантайн. – Не хотел бы показаться невежливым, но…
– Брось, Баллантайн, – вскипел Теодор. – Мы никогда ни к чему не придем, если будем наводить тень на плетень. Скажем начистоту – наш отец отвернулся от своего народа.
Он тяжело вздохнул.
– Следовательно, – сказал Сайан, напряженно вглядываясь в карту, – основные силы роялистов закрепились на юге между двумя реками: Рок и Гринбоу. А столица Галатия, как вы утверждаете, на данный момент в руках реформистов под контролем Нико. Так?
– Да, я в этом уверен, – вмешался мой брат.
– На вашем месте, – Сайан перевел взгляд с Теодора на Кристоса, – я бы захватил вот этот, центральный регион и там создал объединенную армию.
Виола зябко обхватила себя руками, словно продрогла в своем тонком хлопковом платьице в этой раскаленной от солнечного тепла комнате.
– Создать объединенную армию! Ад и преисподняя, Теодор! Ты что, серьезно?
Аннетт бочком подкралась к Виоле и сжала ее руку. Теодор же гордо расправил плечи.
– Серьезно. Сейчас или никогда мы должны подняться на защиту своих прав, иначе мы лишимся морального превосходства в этой войне.
– На чью сторону склонятся войска? – спросил у Баллантайна Сайан.
– Заковыристый вопрос. Солдаты городской и королевской гвардии всегда хранили верность королю: пока король поддерживает роялистов, они тоже будут их поддерживать. Из этих писем ясно, что большинство гвардейцев не бросили своего короля, когда тот бежал из столицы, как побитый пес. Да простит меня Его Величество за столь непочтительное сравнение.
– Армия? Флот?
– Как правило, армейские и флотские офицеры – отпрыски дворян. Может, пара-тройка из них и выступят за Галатию, закон и порядок, но остальные примкнут к своим отцам, дядьям и кузенам, то есть к роялистам. А матросы сохранят верность своим офицерам и кораблям, как издавна повелось на флоте. – Баллантайн удрученно тряхнул головой, словно принося извинения. – В армии, насколько я понимаю, порядки те же. Может, там и вспыхнет парочка восстаний, но надеяться на них не стоит.
– Значит, как мы и предполагали, большинство солдат в вашей армии окажутся отнюдь не солдатами, а простыми обывателями, – подытожил Сайан. – Но не падайте духом. Ведь у них есть вождь, которому они верят всецело и безоговорочно. Насколько я понимаю, эта роль предназначена для принца Вестланда?
– Не совсем, – поправил его Теодор. – Да, народные массы вероятнее всего сплотятся под знаменами принца Вестланда, если он выступит на их стороне. Но принц Вестланда не может и не намерен принимать на себя единоличное руководство. Он – ничто без поддержки простых людей, он обязан выступать с ними на равных.
Теодор взглянул на меня, и я нежно ему улыбнулась: наконец-то он все понял.
– Прекрати твердить о себе в третьем лице, – фыркнула Виола, – это глупо.
– Я не о себе твержу в третьем лице, – вздохнул Теодор, – я твержу о своем титуле. Если бы не он, я бы ни за что в жизни не снискал народную любовь. На самом деле я  народу не нужен, но если мой титул в состоянии послужить правому делу – дай-то Бог.
Виола, изящная и хрупкая, словно виноградная лоза, прислонилась к темной стене и обвела глазами гостиную. Только сейчас она наконец осознала, насколько она здесь лишняя. Ее титул, деньги, таланты – все померкло перед величием наших новых устремлений и надежд.
– Не забывай, ты – наследник престола, – напомнила я своему возлюбленному.
– Да разве об этом забудешь? – зло скривился Кристос.
– Не забудешь, как бы ты ни пытался. Дело в том, что Теодору нельзя играть роль принца, который вернулся, чтобы отнять трон у деспота-отца.
– Что ты имеешь в виду? – подался вперед Кристос.
– Если народная любовь вознесет Теодора до небес, очень скоро людям придет в головы, что Теодору следует самому сесть на трон. И тогда наша борьба примет совсем иной оборот, не так ли? И речь уже пойдет не о реформах и законе. Речь пойдет о юном претенденте на престол, поймавшем удачу за хвост. – Я подождала, пока все поймут смысл сказанных мною слов. – По крайней мере так это преподнесут роялисты. И все наши надежды создать армию пойдут прахом: люди отвернутся от нас, решив, что мы предали свои идеалы.
– Черт тебя подери, Софи, а ведь ты права! – Брат смущенно улыбнулся. – Ты так долго крутилась возле этих аристократов, что поднаторела в их политическом языке.
– Сомнительный комплимент.
– В комплиментах я не силен.
– Зато ты силен на литературном поприще, – немедленно парировала я. – Когда-то ты писал вдохновляющие памфлеты. Почему бы тебе не написать их вновь? Умали значение Теодора, возвеличь простой народ. Развей слухи, будто он претендует на трон. Подчеркни, что ты работаешь с ним рука об руку.
– Надобно рассказать историю прежде, чем она начнется, – пробормотал он себе под нос. – Да, ты права, Софи, и я не собираюсь с тобой спорить.
Он запустил пальцы в густые черные спутанные волосы, задумчиво подергав несколько прядей.
– Давайте разработаем план, – подала голос Альба, о которой почти позабыли. – Итак, мы движемся на север, располагаемся… здесь, в центре, да?
Сайан кивнул.
– И поднимаем армию.
– На словах все легко, – осторожно заметила Виола, – но как это сделать? – Она покачала головой. – У вас в головах мутится от голода, сходите перекусите чем-нибудь. В холле есть пирожные и фрукты.
Все, кроме Кристоса, гуськом направились в холл. Подождав, когда наши товарищи выйдут, он оборотился к Виоле.
– Вот уж не думал, что вы подпустите меня так близко к своему любимому принцу и затеянному им делу. Благодарю вас… Вы скрепили наш союз… – Кристос замялся. – Не уверен, что я этого заслуживаю.
– Честно признаюсь, Кристос, прошлой осенью я ненавидела каждую строку, каждое слово в ваших трактатах и манифестах. Перемены, которые вы с таким упоением предвещали, угрожали всему, что было мне дорого. Я ненавидела и боялась то, что выходило из-под вашего пера, ибо оно было прекрасным. Оно будоражило разум.
– Будоражило , – вздохнул Кристос. – Я потерпел крах. Мои карты оказались биты. Я обманулся в своих собственных суждениях. Я не догадался, что Венко – враг, разрывающий наше политическое движение изнутри. Я слепо следовал за ним и… Дальнейшее вам известно, к чему тратить слова.
Виола вышла, и повисла тишина – плотная, тягучая.
– А ты знаешь, – медленно начала я, – что уже несколько месяцев, как у меня с огромным трудом получается накладывать чары?
Кристоса пробрала дрожь.
– Нет. Что случилось?
– Я сама ломала над этим голову. Видела свет, чары, но затем их окутывала тьма проклятия, разрушавшая волшебство. Думала, это кара за то, что я наложила проклятие на королевскую шаль. Думала, что потеряла способность колдовать.
Кристос, поникнув, закрыл лицо руками.
– Неужели? Неужели я забрал у тебя твой драгоценный дар?
– Нет. Я сама забрала его у себя, не ведая об этом. Я много страдала прошлой зимой, целыми днями терзалась сомнениями, цеплялась за свои потери, как та древняя пеллианка, не понимая, что назад пути нет и единственное, что мне остается, – примириться с утратами и идти дальше. Пока не взглянула своему горю прямо в глаза, не могла чародействовать. Поначалу мне казалось, я тоскую только по тебе…
Мой брат болезненно вздрогнул: слова хлестали его, как бичом.
– Да, конечно, я тосковала, но… Это был спутанный клубок переживаний – и помимо горечи в нем была и надежда, и вера, и стремление к новой жизни.
– Твоя тоска немного отличалась от моей, – признался Кристос. – Ты скорбела о том, что забрали у тебя. Я же скорбел о том, чего я лишил себя сам.
– Значит, для тебя настало время принести в этот мир добро. Каким угодно способом!
– Но я не знаю как! – плачуще вскричал Кристос. – Я сам себе не доверяю! Как ты думаешь, зачем я отправился в университет, зачем зарылся, как червь, в книги? В философию? Я надеялся, что книги и философия и убеленные сединами профессора научат меня, чему можно верить.
Я глубоко вздохнула.
– Ни я, ни твои профессора ничем тебе не помогут. Ты сам должен сделать выбор. Возможно, ты ошибешься, что ж, и на старуху бывает проруха, однако это лучше, чем рыдать от жалости к себе: нытье не выведет тебя на верную дорогу.
Губы его, скрытые бородой, исказила судорога: он уже готов был бросить мне в лицо гневную отповедь, но сдержался. Мои слова запали ему в душу, глубоко-глубоко, туда, где копошились его сомнения, где пряталась его боль.
– Решай, – бросила я. – Осмелишься сделать шаг – хорошо. Не осмелишься – тоже неплохо. Я слишком поздно это поняла. Все это – лишь всполохи света и тьмы, и они ни на что не влияют.
Я развернулась и быстро ушла, пока Кристос не загнал меня в угол вопросом, а решила ли я, каким станет мой следующий шаг.

51

Виола дожидалась меня в коридоре и, сунув мне в руку пирожное, прошептала:
– Баллантайн ушел в порт разведать про корабль. Полагаю, нам пора прощаться.
Выглядела она невесело: ее новую жизнь, едва выпестованную и взлелеянную, пытались выкорчевать с корнем, не дав ей даже толком расцвести. Мы вышли в сад. Дурманящий головокружительный аромат прекрасных цветов никак не вязался с суровым и мрачным лицом Виолы. В саду мы нашли Теодора и Аннетт.
Виола приблизилась к подруге, но не взяла ее за руку. Я незаметно улыбнулась, понимая, что им и так хорошо вдвоем.
– Присядем, – предложила Виола, – сегодня так жарко.
Она с достоинством, словно мы прибыли на торжественный прием или собирались перекусить перед тем, как отправиться на морскую прогулку или охоту, подвела нас к уставленному деликатесами столу в тени беседки.
– Я начала переводить средства из Галатии в здешний банк, – сообщила Виола, расправив юбки, прежде чем сесть на узкую, изящно выкованную из железа скамью. – Когда я улажу свои денежные дела, тогда, надеюсь, смогу оказать вам финансовую поддержку.
– Надеешься? – насупился Теодор. – Я был уверен, что вы поедете с нами.
Мы с Аннетт в изумлении распахнули глаза. Виола поджала губы.
– Тео, – робко произнесла Аннетт, – ты требуешь слишком многого. Мы не можем вернуться с вами. К чему это приведет? Нам некуда ехать.
– И ты забываешь, – добавила Виола, – что, прежде чем покинуть Галатию, я видела убитых – убитых дворян. Красные колпаки вынудили меня искать у Аннетт не только любви, но и защиты: я спасала свою шкуру от виселицы, грозящей мне только потому, что я – аристократка.
– Но мне казалось, тебе доставляло наслаждение обсуждать в своем салоне философские идеи и грядущие реформы. Ты пользовалась авторитетом в Галатии. Большинство сановников, одобривших Билль, начали думать своей головой лишь после того, как познакомились с тобой.
– Не льсти мне, Тео, – вздохнула Виола. – Я приветствую перемены. Я поддерживаю почти все, что они принесут с собой.
– Я и не льщу. Но ты подорвала мою веру…
– Тео! – вскричала Аннетт. – Так нечестно! Ты никогда не просил…
– Не просил, но надеялся. Надеялся, что как только придет время, все встанут на защиту убеждений, которые они с таким восторгом когда-то обсуждали. Я ждал, что ты станешь одним из наших вождей. В Галатии так много людей, так много дворян, которые прислушиваются к тебе!
– Я не могу, – покачала головой Виола.
– Ладно, не возвращайся, но хотя бы… Хотя бы напиши что-нибудь. Памфлет, например. Для тех, кто все еще колеблется, для тех, кто мог бы в конце концов выступить на стороне закона.
– Если ты не лгал, что мои слова хоть что-то да значили, – медленно произнесла Виола, – то эти слова я уже сказала. А теперь позволь мне уйти в тень.
– В тень? Такая жизнь не для тебя, и ты это прекрасно знаешь. Помоги нам воспламенить сердца думающих дворян, подтолкнуть их сделать правильный выбор.
– И подвергнуть нас с Аннетт опасности? Ты забыл, что Софи чуть не убили? Рисковать жизнью Аннетт ради какой-то пары слов на бумаге? Оно того не стоит.
– Вспомни о законе, Виола! – Теодор так грохнул кулаком по мраморной столешнице, что я испугалась, она расколется. – Закон превыше всего. Мы написали его, мы его обсудили и за него проголосовали. Закон прошел. Беззаконие ввергнет нашу страну в анархию!
– Ты требуешь от меня невозможного! – сорвалась на крик Виола. – Слишком многого! И слишком быстро!
Я понимала ее: не опасности страшили ее, но боязнь потерять все, что она с таким трудом обрела. Разве могла она допустить, чтобы безоблачное счастье, которого они с Аннетт так долго были лишены и которое только-только начали строить здесь, было отобрано у них столь стремительно?
– Ты понимаешь, как это сложно? – Виола искала и не могла найти слов. – Прости, но…
– Черт возьми, я прекрасно понимаю, как это сложно! Король – мой отец, и меня наверняка обвинят в том, что я хочу свергнуть его и узурпировать власть. Вполне вероятно, меня убьют раньше, чем все это кончится, но даже если я выживу, меня, безусловно, вышлют из страны. Но закон будет попран, если я не встану на его защиту.
Виола поникла.
– Никто никогда не просил тебя умирать за что бы то ни было, – прошептала она, еле сдерживая слезы. – Я уж по крайней мере точно. И я не ожидала, что кто-то потребует подобного от меня.
– Прости, я больше не могу терять время. – Теодор резко поднялся и вышел из-за стола.
– Софи! – взмолилась Виола. – Простите, но я не могу… Я не переживу, если с Аннетт что-нибудь случится. Да я и сама не хочу умирать. Мои слова больше ничего не значат.
У меня не было сил с нею спорить.
– Возможно, вы правы. Вы и так сыграли значительную роль.
– Если бы я только знала, что мой салон приведет к ниспровержению правящей власти, я бы там играла только в карты, – горько рассмеялась она.
– Не выдумывай, – шепнула Аннетт.
– Согласна, – кивнула я, глядя на Виолу, на ее покрасневшие глаза, на смешанные с румянами слезы, катившиеся по щекам. Ей требовалось время, чтобы оплакать свои потери, отрешиться от налаженной и обустроенной жизни. – Я уверена: когда нам потребуется ваша помощь, вы не оставите нас.
– Сделаю все, что смогу. – Она смахнула набежавшие слезы. – Вы до сих пор носите этот серафский балахон? Вам не во что переодеться? У меня целый сундук с нарядами – выбирайте. Кто знает, когда вам снова удастся заглянуть в собственный платяной шкаф.
– Благодарю…
– Если… если вы потерпите неудачу, – испуганная собственными словами, прошептала Аннетт, – вы всегда найдете пристанище у нас. Всегда.
Я кивнула, хотя Западный Сераф значился последним в моем перечне стран, куда я могла бы вернуться в будущем. Обняв их, я отправилась в сад и в глубине, у стены, спрятанной от глаз Виолы и Аннетт увитыми бегониями решетками, отыскала Теодора.
– Ты не можешь ждать от них…
– Если я не могу ждать этого от них, Софи, от кого еще мне этого ждать? – Он вонзил в меня взгляд своих карих глаз и схватил меня за руки, словно молящий о помощи страдалец, барахтающийся в пучине разверзшейся неопределенности. – Если даже Виола и Аннетт не хотят ничем жертвовать, то кто захочет?
– Народ нашей страны, Теодор. – Я медленно высвободила руки. – Это не драка между знатными вельможами. Это не их война.
Теодор осел на каменную скамью. Позади него змеились лианы бегонии, и он рассеянно сорвал клейкий распустившийся цветок. Я присела рядом.
– Если ты намереваешься взвалить на себя это бремя, ты должен сделать это не во имя дворян-реформистов. С ними покончено.
– Я защищаю закон, – вскинул голову Теодор. – Ничего больше.
– Встав на сторону закона, ты должен признать, что теперь твои соратники – простой народ, который сражается за реформы гораздо дольше, чем ты. Простой народ, а не твои друзья-аристократы, которые всего-навсего прислушались к твоим словам. Да, некоторые из них поддержат тебя. – Я накрыла ладонью его руку, державшую цветок бегонии. – Но большинство повернется к тебе спиной: король и те, для кого традиции превыше всего, даже закона. Мы должны смотреть в будущее, а не оглядываться на прошлое.
– Мне страшно, – признался Теодор, – я не могу предугадать, что из всего этого выйдет. Я сражаюсь, чтобы дать людям закон и реформы, а не за тем, чтобы ниспровергнуть власть и возмутить аристократию.
– Кто знает, что нас ждет впереди, – мягко ответила я. – Но я уверена, что вы отлично поладите с Кристосом и вместе будете драться за светлые идеалы революции. Однако тебе придется немного ослабить вожжи. Эта революция – не твоя.

52

На Альбе был свежий крахмальный платок, сиявший ослепительной белизной в солнечном свете. Если смысл его заключался в том, чтобы скрыть красоту своей обладательницы и придать ей скромности, то цели своей он не добился: жесткие складки лишь подчеркивали мягкие черты лица квайсианки, сияние ее голубых глаз и округлость бледных щек, которые прохладный бриз расцветил румянцем.
Баллантайн нанял бриг, чей владелец, по слухам, был по уши в долгах и сам правил кораблем и командой серафских матросов, получивших достаточное вознаграждение, чтобы не задавать лишних вопросов. Кристос и Сайан спорили, кому из них руководить матросами, таскавшими наши нехитрые пожитки, и Теодор благоразумно держался от них подальше, предпочитая обсуждать со своим братом, каким курсом лучше идти, чтобы сбить со следа наших преследователей: напрямую в Галатию или обходными путями через Пеллию и разбросанные в океане островки.
Возможно, мне следовало остаться в каюте вместе с Теодором, но голова у меня гудела, и чтобы проветрить ее, мне требовался бодрящий ветер и яркий солнечный свет. Прощание с Виолой и Аннетт оставило в наших душах кровоточащую рану: я видела, как сокрушался, хоть и не показывал вида, Теодор о кузине и дорогой его сердцу подруге. Я понимала их сдержанность, но сил сопереживать их молчаливому горю у меня больше не было. Когда-то я тоже пыталась загнать внутрь свои переживания, и ничего хорошего из этого не вышло.
– Мне надо вам кое-что сказать, – прошептала Альба и слабо мне улыбнулась.
– Я вас слушаю, – отозвалась я, хотя меньше всего на свете мне сейчас хотелось обсуждать военную стратегию или мое предназначение.
– Я была с вами недостаточно откровенна, – призналась Альба и схватилась за поручень. Глаза мои поползли на лоб. – Думаю, лучше сказать все как на духу, прежде чем мы покинем порт. Возможно, вам захочется сбежать на виллу к вашим подругам.
– Ну, это вряд ли.
– О, не говорите «гоп», пока не перепрыгнете, – засмеялась она. – Когда я утверждала, что снеслась с вашим братом прошлой осенью, я не кривила душой. Я прочла его работы, и у нас завязалась переписка. – Альба отвела глаза и уставилась в зеленовато-голубые воды океана. – Но, понимаете, он был не первым революционером, с которым я установила контакт. Первым был Венко.
– Венко, – выдохнула я. Конечно! Я могла бы и сама догадаться, я же знала, что он искал поддержки у высокородных патрициев Квайсета. – Ну, что было, то быльем поросло.
– Поросло. И все же вам следует знать, что Пьорд не просто являлся одним из моих адресатов, а мой орден – не просто орденом, где он хотел разжиться деньгами. Пьорд был моим двоюродным братом по материнской линии.
Отразившийся от водной поверхности свет внезапно ослепил меня, и я заморгала.
– Родных… родных не выбирают, – выдавила я.
– Но я выбирала Пьорда из года в год, в течение долгих лет, – мужественно продолжала Альба. – В детстве мы очень дружили, летом играли в березовых рощах, выдумывали различные миры и притворялись различными героями, а зимой коротали бесконечные вечера, рассказывая друг другу истории. – Голос ее прервался, и я заметила вскипевшие в ее глазах слезы. – Венко был уникальным ребенком. Он сам научился читать, родители даже не успели нанять ему гувернера. Он научил читать и меня. А потом его уникальность завела его слишком далеко.
Слова застряли у меня в горле.
– Когда он попросил наш орден о финансовой помощи, я согласилась. Пьорд убедил меня, что подобная инвестиция принесет нам неисчислимые блага: как только власть в Галатии сменится – а сменится она непременно, – наш орден из заурядной монашеской коалиции превратится во влиятельнейшую религиозную организацию, так как мы окажемся одними из первых, кто стал другом и верным союзником нового правительства.
«Что ж, все ясно, – подумала я, – ведь и сейчас Квайсет руководствуется теми же причинами: поддерживая нас, он надеется, что союз с новой властью станет более благотворным, чем с предыдущей».
Несколько тягостных минут Альба не отрывала глаз от океана.
– Я послала ему деньги, – наконец промолвила она. – Я даже… Боже, дай мне сил признаться! Я даже пообещала ему прислать на помощь наших кавалеристов. Простите меня! – Квайсианка обернулась ко мне. – Я и представить себе не могла, что, ослепленный желаниями, Венко преступит законы морали. Не предполагала, что его разум возобладает над милосердием. Он был для меня все тем же талантливым мальчиком, все тем же мечтателем.
Я отшатнулась от фальшборта. Альба оказалась права: часть меня захотела немедленно сбежать с корабля, промчаться по сходням, вернуться в Порт-Триумф. Однако другая часть восприняла признание Альбы как должное. Я ведь сама когда-то безгранично верила Кристосу, любила его и поплатилась за эту любовь. Но у меня оставалась надежда – призрачный, иллюзорный шанс восстановить свою веру, шанс, который уже никогда не выпадет Альбе.
– Многое бы я отдала, – сдержанно ответила я, – чтобы в свое время познакомиться с этим талантливым ребенком. К сожалению, я знала его только как высокомерного честолюбца.
– Я бы тоже многое отдала, – прошептала Альба.
– Кристос, разумеется, знал, что вы и Пьорд – родственники, но ничего не сказал мне об этом.
– Я попросила его ничего не говорить. Я хотела признаться сама и ждала подходящего случая. Я подумала, вы бы ни за что не доверились мне, если бы узнали правду. А мне требовалась ваша вера, чтобы помочь вам и вашей стране.
Я застыла в нерешительности. Да, меня использовали, словно пешку в чужой игре, мне лгали гораздо страшнее, чем Альба, скрывшая свое родство с Пьордом. Но вся эта ложь превратила меня в другого человека, который никому не доверяет и не терпит обмана. Конечно, следует признать, что Альба спасла мою шкуру, но Пьорд поступил бы так же, будь ему это выгодно. Кристос доверял ей, но мнение брата не играло для меня существенной роли. Она выслеживала меня на саммите, так что с самого начала могла плести вокруг меня сеть хитроумных интриг.
– Разумеется, я не собираюсь ничего отменять, – пробормотала я, – но… Прошу меня извинить…
Я метнулась к другому борту, уставилась в воду и вдруг заметила краем глаза Сайана, стоявшего на носу корабля.
– И многое вы услышали? – поинтересовалась я.
– Достаточно, – мимолетно усмехнулся он. – Суденышко – с гулькин нос, здесь особо не уединишься.
И он посмотрел на волны, лениво плескавшиеся у причала.
Его отстраненность сводила меня с ума. Я доверяла ему не больше, чем Альбе, но все-таки ждала от него хоть какого-то ответа: вспышки ярости из-за ее вероломства или, наоборот, заверений в ее честности и благородстве.
– И? – требовательно спросила я.
– И она оказалась близка человеку, который плохо с вами обошелся.
– Возможно, вам далеко не все известно…
– Мне известно достаточно, – пожал он плечами. – Что вы хотите от меня услышать? Что вам следует подружиться с ней и сделать ее поверенной ваших сердечных тайн? Мне все равно. Как, впрочем, и вам.
– Но если я ей не доверяю, то…
– Что есть доверие? В чем конкретно вы ей доверяете? Она ваша союзница, а не друг. У вас одна и та же цель, и вы используете друг друга ради ее достижения.
Сайан не оторвал глаз от воды и не увидел моего ошеломленного лица. Я размышляла – надо же, я смешала в одну кучу союзничество и дружбу, связала их неразрывным узлом, прошила непрерывной строчкой из перекрывающих друг друга стежков.
– Ваши друзья могут оказаться не на вашей стороне, но на вашей стороне могут оказаться те, кто вам совсем не друзья, – возобновил монолог Сайан. – Вы же сами в этом убедились, вспомните леди Виолу и Аннетт! Разведите дружбу и союзничество по разным углам, и будет вам счастье.
– Сомневаюсь, – буркнула я.
– Ошибаетесь. Вы прекратите лезть на стену от того, что не можете разобраться, кто вам друг, а кто нет. Вы успокоитесь. Доверие – это трезвый расчет, а не игра чувств.
– Не уверена, что готова это принять.
– Да, вероятнее всего, что не можете, – мягко улыбнулся он. – Это так необычно, отрешиться от своего я и понять, что вы – лишь орудие, служащее другим людям. Их пользе и благу.
Сайан был прав. Как владелица магазина, я понимала, что работала не ради себя, а ради других. Придется сжиться с этой мыслью, если я хочу найти свое место в этой новой для меня реальности. Хватит жить лишь ради себя, надо жить ради народа. Успокоенная и отрезвленная, я решила на время отложить вопрос о доверии к друзьям и смириться, пусть и не до конца, с мыслью о том, что сотрудничество с Альбой принесет пользу народу, который я представляю.
– Все просто, – сказал Сайан. – Солдаты, находившиеся под моим командованием, не являлись моими друзьями. Хотя между собой они дружили. Солдатам доступна эта непозволительная мне роскошь. Офицеры одного со мной ранга, в общем и целом, тоже не были моими друзьями. Так, однополчане, не более. Ну, а про старших офицеров и говорить нечего – со мной они тоже не дружили.
– Знаете, – напомнила ему я, – у нас подобной системы воинских званий не существует.
– Так мы ее заведем. Вы станете одним из главнокомандующих, предводителей. А у предводителей почти никогда нет друзей, – развеселился Сайан, но я даже не улыбнулась. – Не переживайте. Впереди вас ждет слава и почетное место в истории.
– И цена этому – одиночество, недоверие к каждому встречному и умопомешательство на почве «кто не с нами, тот против нас», верно?
– Да нет же, – расхохотался юноша. – Не принимайте все так близко к сердцу. И не ищите друзей среди тех, с кем вам приходится работать.
Кивнув, я ушла. Сайан же остался глядеть в плещущие о борт волны. «Наверное, – подумала я, – он оторвется от них только тогда, когда мы причалим к берегам Галатии».

53

Я вернулась в крошечную каюту, которую мы делили с Теодором. Стены, обшитые панелями из светлого дерева, озаряло солнце, пробивавшееся через маленькое окошко-иллюминатор. В сумрачный день эта каюта напоминала бы собою склеп, но сегодня, когда солнце ярко пылало, а гладь моря причудливыми бликами отражалась на стенах, находиться в ней было довольно приятно. Три кувшинки плавали в широкой низенькой чаше. Было в них что-то манерное, и все же я полной грудью вдохнула источаемый ими пряный аромат.
Я присела на соломенный матрас. Вот, значит, кто я такая – предводитель реформистов. Провозвестница новой эры в Галатии, судьба которой, вероятно – и более чем вероятно! – войти в историю вместе с несчетными бунтарями, что восстали против короны, и сгинуть, казненной или высланной из страны, в омуте гражданской войны.
Но что я могу? Теодор – вождь-вдохновитель, Кристос – провидец и сочинитель, Сайан – полководец, Нико – лидер сопротивления, объединивший силы восставших и удерживающий столицу. Но мне-то чем им помочь? Я всего-навсего белошвейка без ателье, невеста принца, который вряд ли взойдет на престол, некогда могущественная и одаренная чародейка, растерявшая все свое волшебное мастерство…
Я вновь поднялась на палубу. Серафское побережье медленно таяло вдали, соленые брызги омывали борта корабля.
– Мы решили плыть в Галатию напрямую, – провозгласил Баллантайн, отмеривая указательным и большим пальцами, словно циркулем, расстояние на карте. – Нико Отни собрал некое подобие армии, которая удерживает столицу. Наша цель – подготовиться к боевым действиям. Для этого нам следует подойти к городу с южной стороны и высадиться на берег вот тут. – Он ткнул пальцем в отметку на карте: Хейзелуайт, маленький городишко, о котором я никогда прежде не слышала.
– Поначалу противник, разумеется, будет превосходить нас во всем: в военной силе, продовольствии и финансах. – Теодор указал на черную жирную точку на карте. Я не отрывала глаз от его пальца.
– Да, но, по вашим словам, роялисты, несмотря на все их деньги и продовольственные запасы, рассеяны здесь по всей округе. Придется разработать план военных действий. – Сайан начал загибать изящные пальцы: – Захватить как можно больше съестных припасов и оружие, которое даст нам перевес в битве, лучше всего – пушки. Если что-то прибрать к рукам не удастся, то и бог с ним. Будем сражаться, как лисы.
– Чудовищная метафора, – расхохотался Кристос. – Мне такая только в кошмарном сне привиделась бы.
– «Лисы » по-серафски звучат точно так же, как «легкие войска», которые используются в серафской армии. Это диверсионные отряды. Их задача – внезапные нападения и организация засад.
– Партизанская война! – задохнулся от возмущения Баллантайн. Рука Теодора напряглась.
– Овчинка стоит выделки, – отозвался Кристос. – Может, вы и не заметили, но вы единственный из нас, кто козыряет роскошной военной формой.
– У нас нет выбора, – тяжело вздохнул Теодор. – Решено – высаживаемся в Хейзелуайте.
– Надо еще разок взглянуть на карту, – возразил Сайан. – Нам многое следует обсудить.
Я незаметно отделилась от них. По палубе деловито и быстро сновали матросы, занятые своими делами. Интересно, закралась в голову мысль, что они думают о нас, чужаках, заплативших за это морское путешествие гораздо больше, чем требовалось? И получат ли они свою долю от того вознаграждения, на которое расщедрился Теодор владельцу брига? Окинув взглядом сухопарого матроса в живописных лохмотьях, я решила, что вряд ли.
Облокотившись о фальшборт, я глазела на далекие островки, всплывающие на горизонте, и на расплывавшийся вдали серафский берег, который превратился в узкую зеленую полоску с чернеющими на ней скалистыми пиками. Ко мне подошел Теодор.
– Даже на таком расстоянии серафские острова ничуть не напоминают острова Галатии.
– Может, чуть-чуть напоминают, – задумчиво протянула я, следя за матросом, который, поддергивая сползающие штаны, волочил мимо нас тяжелый канат. – Все хорошо?
– Будет хорошо. – Губы его скривились в мучительной улыбке. – Говоря по правде, все, что излагает Сайан, пугает меня не на шутку. Что я знаю о войне? Только то, что почерпнул из книг и уроков фехтования. А ведь война – это очень грязное дело.
– Ты хочешь сказать, настоящая война?
– Да, настоящая война. – На его лице сквозила горечь. – Разве желал я войны в Галатии? Мы так старались ее избежать. А теперь… Не понимаю, как мне возглавить революционное движение и не превратиться в узурпатора трона, как связать свою жизнь с теми, кто прошлой зимой чуть не сверг правительство? Я ведь просто хочу установить в стране закон и порядок.
– Наследный принц «королевства Смятения», – иронично поклонилась я.
– Этого еще не хватало, – вздохнул он и вскинул голову, провожая взглядом летящую высоко над головой птицу. Расправив широкие крылья, она парила в вышине, опускаясь все ниже и ниже, и вдруг спикировала в воду и вынырнула, держа в клюве рыбу.
– Альбатрос, – сказал Теодор, и мы завороженно смотрели, как птица опустилась на водную гладь, сложила крылья и проглотила рыбу.
– Какой огромный, – поразилась я.
Банальные слова, но что еще могла я сказать! Наша жизнь менялась с головокружительной быстротой. Как ни прискорбно, но вскоре я могла разлучиться с Теодором, потерять его навсегда. Золотая цепочка вокруг моего запястья, когда-то обещавшая свадьбу и безоблачное будущее, теперь, возможно, предвещала лишь холодную одинокую смерть. Но разве это выразишь словами? Остается одно – витийствовать о птице, чистящей перья справа по борту корабля.
– У альбатросов самый большой размах крыльев. У них, должно быть, колония на одном из этих островов. Летом у них как раз начинается брачный сезон.
– Откуда тебе столько о них известно? – изумилась я.
– Мои учителя настаивали, чтобы, помимо всякой прочей бесполезной белиберды, я изучил еще и орнитологию.
– Ботаника тоже была бесполезной белибердой?
– О, благодаря ей я отличу съедобные растения от несъедобных в большинстве регионов Галатии, а также Квайсета, – затрясся от хохота Теодор. – Но про альбатросов я заучил наизусть, очень уж они мне понравились. У этих птиц один партнер на всю жизнь, и когда пара встречается после долгой разлуки, она исполняет танец. У меня была книжка с картинками танцующих альбатросов. Понимаешь, большую часть жизни они проводят в море, вдали друг от друга. Из года в год они возвращаются на один и тот же остров, высиживают там птенцов, а затем расстаются и не видятся месяцами. Они долго не ступают на твердую почву, а потом снова прилетают на остров и приветствуют друг друга танцами.
– Птицы умеют танцевать?
– Ну, это так называется – танец. В книжке описывалось, как они трясут головами, крутят шеями и шлепают лапами. Да, знаю, звучит дико, но ты только представь – пролетев моря и океаны, две птицы вновь обретают друг друга и начинают танцевать, вспоминая позабытые движения. – Теодор накрыл ладонью мою руку. Наши цепочки тихонько звякнули. – Потрясающе, правда?
– Боюсь, я не умею танцевать, – мягко улыбнулась я.
– Не бойся, мы уже танцуем, – воодушевил меня Теодор. – Мы начали этот танец, когда стали жить вместе. Мы познаем друг друга, учимся понимать, что нас веселит, а что печалит, что делает нас теми, кто мы есть, и что вселяет в нас надежду, что вызывает улыбку на наших лицах, а что выводит из себя.
– Что выводит меня  из себя! – расхохоталась я.
– Что нас смешит, когда нам так не хватает смеха… Прекрати хохотать и постой спокойно! – Теодор заключил меня в объятия, охватив руками мой стан. – Все эти мелочи вкупе и называются совместной жизнью… Вероятно, нам вскоре придется расстаться, – вдруг резко закончил он. – И я склонен верить, что если уж альбатросы могут отыскать друг друга после долгой разлуки и станцевать, то мы и подавно сможем. Конечно, поначалу мы будем сбиваться с ритма и наступать друг другу на ноги, но вскоре непременно припомним все танцевальные па.
Расправив крылья и подняв брызги воды, альбатрос воспарил и стремительно умчался вдаль, скрывшись из глаз.
– Это правда? Про альбатросов? – спросила я.
– Истинная правда. – Теодор прижал меня к себе и быстро поцеловал.
Я закрыла глаза, наслаждаясь этими сладостными мгновениями – кто знает, когда еще я переживу их вновь. Разразившаяся война избавила меня от необходимости подлаживаться к знати, а туман, окутавший наше будущее, сорвал покров молчаливой таинственности, в который я упрямо облекала любые разговоры о нашей свадьбе. Возможно, я потеряла все, что создала, все, что создало меня, – ателье, работу, мастерскую, полную великолепных нарядов, – и все-таки осталась собой – все той же Софи, белошвейкой и чародейкой, пусть даже без таблички на дверях в столице Галатии.
Мне ничем не придется жертвовать ради будущего с Теодором. Он найдет меня, будет рядом, он станцует со мной – с такой, какая я есть. И пока мы застыли обнявшись, прошлое и будущее на мгновенье исчезли, и остались лишь мы. Мы – и настоящее.

54

До берегов Хейзелуайта нам предстояло плыть и плыть, и мы решили не тратить времени даром. Теодор, Кристос и Сайан выстраивали стратегию будущих военных действий, подспудно укрепляясь в мысли, что им предстоит повести за собой армию.
– Я приступил к работе над, так сказать, «вдохновляющими» манифестами, которые должны воспламенить народные массы и привлечь их на нашу сторону, – заявил Кристос. – Не хочу бахвалиться, но для того, кого называют «пером мятежа Средизимья», не составляет труда зажечь сердца людей.
Я великодушно улыбнулась ему, но душу мою глодали сомнения: я все еще не знала, на что я гожусь. Из Теодора, Кристоса и Нико, несмотря на все мои опасения, что они станут грызться между собой, как бродячие коты, сложится великолепный тройственный союз. Сайан подготовит для нас отборные войска. Я же шагала на эту войну, совершенно не понимая своего в ней предназначения.
Теодор отбарабанил по столу походный марш.
– Предположим, что у нас есть войска, но где разжиться продовольствием? Пушками, ядрами, порохом, да, черт возьми, теми же шерстью и хлопком для военной формы? У нас не так уж много дворян, согласных отомкнуть сундуки с золотом. Роялисты в этом отношении превосходят нас десять к одному.
– Да, – согласилась я, – большинство жителей страны – за нас, но деньги – в руках аристократов.
– Вы забыли про Квайсет. – Альба, чопорная, как и положено монашке, изящно сплела пальцы. – Пусть не целиком и полностью, но он на вашей стороне. А значит, некоторые высокородные дома либо предложат вам финансовую помощь, либо отправят вам на подмогу кавалерийские полки. – Она задорно усмехнулась. – По крайней мере так сделает мой орден. Он поступал так и прежде. Но во всем остальном вы правы: роялистов поддерживает Западный Сераф, вас же – почти никто.
– А как насчет Объединенных Штатов? – спросил Кристос.
Теодор покачал головой, Альба рассмеялась и произнесла:
– Они сохранят нейтралитет: своя рубашка ближе к телу. Они не станут ввязываться в войну – зачем им это? Убедившись, что ни одна из воюющих сторон не намеревается перекрыть торговые пути, они переждут войну в сторонке и первыми поздравят победителей.
– А Фен? – спросила я и тотчас же обругала себя за скудоумие. Ну какой из Фена соратник, когда Фен – всего-навсего бесплодное недоразвитое островное государство.
Теодор начал было мне возражать, но Альба прервала его на полуслове.
– А вот это уже интересно. Фен и Пеллия – о ней тоже не стоит забывать – мало что потеряют, зато много приобретут, заключив союз с новыми галатинскими властями. В чем-то, возможно, они выиграют даже больше, чем Квайсет, – они получат влиятельного друга там, где у них сроду не было никаких друзей.
– Помогая нам сейчас, они могут рассчитывать на нашу всестороннюю поддержку в будущем, – задумчиво произнес Кристос. – Мы в состоянии предложить им что-то конкретное? Торговую монополию или увеличение пошлин?
– Да, почему бы и нет, – согласился Теодор. – Однако мне представляется унизительным связывать себя обязательствами с этими поставщиками шерсти и армейских одеял.
– Без одеял нам не обойтись, – недовольно поморщилась Альба, – если, конечно, вы не хотите, чтобы ваши солдаты зимой замерзли до смерти.
– Кроме того, – подсказал Кристос, – Фен богат и другими полезными ресурсами.
– Камнями, что ли? – усмехнулся Теодор.
– Углем. Промышленность в Фене развита несравненно лучше, чем в Галатии, и то недолгое время, что я там провел, я наблюдал настоящий промышленный бум. Каждый промышленник, каждый владелец литейного цеха стремится превзойти конкурентов. – Кристос сощурил глаза, словно вглядываясь в написанный мелким шрифтом текст, который ему никак не разобрать. – Если нам нужны пушки и пушечные ядра, мушкеты и штыки, тогда нам нужен Фен. Да, сундуков с золотом у нас немного, и все-таки они есть. Чтобы развиваться, литейным цехам Фена требуются инвестиции. Промышленники Фена пойдут с нами на сделку: ведь деньги не пахнут. Так что к зиме мы полностью укомплектуем наш флот.
– Нам требуются пушки, ядра и мушкеты, – задумчиво произнес Теодор. – Дева Галатии! Нам нужен этот чертов флот! И если союз с Феном нас этим обеспечит, я приветствую этот союз.
Он посмотрел на меня, словно хотел сказать что-то еще, но раздумал.
– Теперь Пеллия, – возбужденно потерла руки Альба, раззадоренная размышлениями Кристоса. – Какие сокровища таит от нас Пеллия?
– Соленую красноперую плотву и рыбий жир, а еще… – Брат вперил в меня взгляд, – чародеек.
– Железо и шерсть, – добавил Теодор, также не сводя с меня пронзительного взгляда, – и чародеек.
– Теодор, – жалобно взмолилась я.
Но принц не внял моей просьбе.
– Помнишь ночь мятежа Средизимья, когда ты раздала солдатам зачарованные цветы со своего платья? Может, ты зачаруешь военную форму для наших солдат?
– Да, но… – Я резко замотала головой. – Я просто хотела сберечь им жизни. Я не хотела, чтобы кого-то убили.
Вот уж не думала, не гадала, что, помогая волшебством одной из враждующих сторон, я выступила как военный стратег. Но, похоже, так оно и было: я поставила свое чародейное мастерство на службу вооруженным силам.
– Но я не смогу обшить зачарованным обмундированием целую армию.
– Но мы же с тобой знаем, что для наложения чар тебе не обязательно брать в руки иголку с ниткой. Может, получится поставить твое искусство на поток? – предположил Теодор, намекая на нашу с ним тайну – на его открывшиеся способности к колдовству.
– Нет, Теодор, – прошептала я. – Только не это. Даже если бы я могла – а я не знаю, что на самом деле могу, – к чему бы это привело?
У меня перед глазами возникли железные листы, зачарованные на удачу, шерстяные одеяла, вытканные с чарой на здоровье. Колдовское искусство, запущенное в массовое производство, – что это, как не чудовищное нарушение заветов моих предков?
– Это бы привело к переломному моменту нашей военной кампании, которая в данный момент висит на волоске: противник превосходит нас и вооружением, и военной силой.
Я дрожала всем телом – от гнева или от горького чувства вины, я не знала. Всегда строго придерживалась нравственных ценностей в своей работе. Однажды преступила их, вшив проклятие в шаль королевы, и сполна за это поплатилась: меня до сих пор мучила совесть. Предложение Теодора казалось мне попранием всех моральных и этических норм волшебства, хотя никто и никогда не запрещал мне ничего подобного. С другой стороны, он был прав: нам очень бы не помешала удача, которой у нас пока кот наплакал.
– Я не собираюсь тебя принуждать, – пообещал Теодор, даже не пытаясь скрыть разочарования.
– Зато собираюсь я, – выступил вперед мой брат.
– Подите к черту, Балстрад! – вскипел Теодор.
– Прикуси язык, Кристос, – заскрежетала я зубами. – Не тебе об этом говорить! Ты будешь последним, к чьим словам я прислушаюсь!
– Знаю, но…
– Если знаешь, тогда закрой рот. Немедленно. Навсегда. И ни слова больше об этом.
Кристос прикусил губу. Я чувствовала, чувствовала сильнее, чем, возможно, он сам, как рвутся, раздирая его грудь, слова, которые ему неимоверными усилиями приходится сдерживать. Каким он был с самого детства, кипящим от негодования десяток раз на дню, таким и остался. Правда, в детстве ему хватало ума не пререкаться с матерью.
– Мне никогда не оправдаться перед тобой, – произнес мой брат после продолжительного молчания. – Один раз я уже приневолил тебя, но больше такого не повторится.
Я кивнула, принимая его слова пусть и за совершенно неприемлемое, но хотя бы честное извинение.
– И все же я скажу одно. – Он воздел руки, прося меня дать ему досказать. – Конечно, решать тебе. В твоих руках моя жизнь, жизнь Теодора, тысячи других жизней. И твоя жизнь, вероятнее всего, тоже. В твоих, и только твоих, руках судьба целой нации. Но никто не заставит тебя сделать выбор. Ни единый человек.
Я ушла в себя. Человек не заставит, но заставит война. Уже заставила. Мои высоконравственные принципы годились для обычной жизни, но в военное время от них не было никакого толка. И если я в силах сделать хоть что-то, я обязана это сделать. Кроме того, убеждала я себя, чувствуя, как ослабевают во мне моральные устои по мере того, как я подвергала их тщательной оценке, возможно, найдется другой чародей, обнаруживший то, что обнаружила я. Кто-то еще мог догадаться, что чары вытягиваются из воздуха, эфира, и налагаются без помощи глиняных табличек или нити с иголкой. Кто-то еще мог использовать их во благо своей страны или армии.
Этические нормы – этическими нормами, но жизнь такова, что цель порой оправдывает средства.
– Хорошо. Я попытаюсь.

55

Альба вытащила кожаную записную книжку и отточенный карандаш и, наморщив от усердия лоб, так что на переносице залегла глубокая морщина, сделала несколько пометок.
– Послушайте, – сказала она. – Я подсчитала, сколько денег мой орден может немедля вложить в промышленность Фена. Должна сказать, вряд ли мы столкнемся с какими-либо трудностями: мы найдем одного, возможно, двух владельцев фабрик, которые, увидев, какими средствами мы располагаем, с радостью заключат с нами контракты и в течение нескольких месяцев отольют для нас пушки и наладят оборудование, необходимое для переработки шерсти и льна.
– Месяцев! – поразилась я. – Неужели так долго?
– Зато мы наладим собственную линию производства. – Альба испытующе посмотрела на меня. – Как вы считаете, нам удастся снабдить производимые на ней изделия дополнительными… защитными свойствами?
– Сложная задача, – уклонилась я от прямого ответа. – Но, разумеется, в одиночку я всех солдат не обошью. Я даже не смогу нашить кокарды на шляпы для четверти армии. А другими чародейными приемами я не владею. – Наши с Теодором взгляды скрестились: мы оба знали, что я могу налагать чары с помощью его скрипки, но кто бы нам позволил разгуливать по фабрике, пиликая на скрипке и зачаровывая прядущиеся льняные и шерстяные волокна! – В худшем случае, я… даже не знаю. Обметаю петли для пуговиц на мундирах, сколько смогу… или что-нибудь сошью для элитных подразделений.
Как же невероятно жалко прозвучали мои слова! Но окружающие проявили достаточно такта, чтобы умолчать об этом.
– Я напишу Аннетт и Виоле, – предложил Теодор. – Уверен, они не откажутся внести свою лепту. Так что вы пока не ставьте точку в подсчетах.
– А я и не ставлю, – откликнулась Альба и снова взглянула на меня. – Насколько я понимаю, финансировать линии по переработке шерсти и льна имеет смысл только в том случае, если нити будут зачарованы. Так что, боюсь, вам придется разрешить эту сложную задачу как можно скорее.
Я сдержанно кивнула и принялась мерить шагами палубу. На иссиня-голубой поверхности воды бликами играло солнце. Ритмичное движение вздымавшихся и опадавших волн успокаивало меня, поэтому, чтобы унять галопирующие в моей голове мысли, я облокотилась на фальшборт и, вперив взгляд в глубину океана, несколько раз глубоко вздохнула.
«Стоп», – приказала я себе. А разве для создания чар мне непременно нужна скрипка? Насколько я поняла, в основе колдовского искусства лежали способы, при помощи которых чародеи находили источник света и вытягивали из него чары. Способы были либо самые простые и топорные, как те, что применяли вырезавшие глиняные таблички ремесленники, либо более искусные, требующие определенного дара, как, например, мое швейное искусство или музыкальный талант Теодора.
Но смогу ли я завладеть светом чар, не прибегая к помощи ни иглы, ни скрипки?
Раньше свет чар появлялся, когда я начинала шить: он словно бы вился вокруг моей иглы и нити. Значит, мне нужно отрешиться от мыслей, от всего своего существа и заглянуть за видимую оболочку – туда, где вызревают чары, туда, откуда исходят проклятия. Но как сделать это без иголки и нитки? Я погрузилась в воспоминания, в те дни, когда только-только ступила на стезю чародейства и под руководством матери извлекала свои первые пряди света. Легко ли мне давалось обучение или с трудом? Направляла ли меня матушка или нет? Самые первые уроки стерлись в памяти, и все, что я смогла воскресить, – это запах вареного шпината и грязный земляной пол, холодящий мои босые ноги.
Как ни силилась, я ничего не могла припомнить, кроме одного – появление света всегда было неразрывно связано с шитьем. Я нашарила в кармане швейный набор и начала шить, стараясь почувствовать внутри себя то мгновение, когда возникнет свет, стараясь не прозевать тот миг, когда я ухвачу зачарованную прядь и вошью ее хотя бы в вырез платья. Я напряженно вглядывалась в строчку, словно в пламя свечи: а всем известно, чем дольше смотришь, тем меньше видишь. Путающиеся в голове мысли мешали доведенной до автоматизма работе и вместо того, чтобы подхватить зачарованный свет, я подхватила лишь головную боль и ломоту в висках.
Я вернулась в каюту и попробовала притвориться, что шью, попробовала притвориться, что слышу музыку. Я закрыла глаза и представила себе, что засыпаю. Бесполезно. Зачарованный свет появился только тогда, когда я изображала из себя швею: он был слаб и капризен, следовал за воображаемой иглой, не подчиняясь моим приказам, и исчез сразу же, как только я прекратила водить мнимой иглой в воздухе.
Я бросилась на койку и уставилась в потолок, на рейки из светлого дерева, где играли отблески волн, так похожие на зачарованные пятна света. Как там, сказал Корвин, это называется – тирати? Такое же сущее, как материя и вещество, такое же сущее, как лед и пламя.
Сущее, реальное! Ну конечно! До сих пор, чтобы увидеть чары, я пыталась извлечь магию из воздуха. Теперь же я пойду другим путем. Мой дар позволяет мне не только управлять тирати, но и видеть  его. С этого и начнем. Если я увижу его, возможно, я смогу повелевать им. Но как почувствовать то, что неподвластно чувствам, как увидеть то, что неподвластно взору и скрыто по ту сторону видимого нами мира? Как увидеть любовь, тоску, радость?
Я уже готова была опустить руки, как вдруг подумала, что «увидеть» чувство – это почти то же самое, что его пережить. Создавая чары, я переживала радость, накладывая проклятия – тоску и горечь. Я всегда полагала, что эти переживания – побочный результат колдовства. Но что, если они и есть источник чародейства? Что, если я интуитивно «разглядела» саму магию во всей ее первозданной красе? Я попробовала отыскать в своей душе подобные переживания – нерушимую безмятежность и тихую радость, что всегда сопутствовали моему самому всесокрушающему волшебству. Это было трудно и так же тяжело, как вызвать улыбку у строптивого ребенка, но чем больше я погружалась в себя, вспоминая теплицу, где мы с Теодором недавно копались в земле, или липкий ореховый пудинг моей матушки, который я резала на куски, тем теплее становились мои руки и пальцы, тем радостнее билось мое сердце. Я дотронулась до цепочки на запястье и выпустила на волю все потаенные грезы о будущем счастье.
И вот я почувствовала, увидела магию – тоненький золотистый лучик света, отличный от солнечных зайчиков и бликов отраженной воды, пляшущих на стенах. Ухватив прядь света, потянула ее на себя, свернула ее в изящный кружок, и передо мной в воздухе повисло идеально ровное золотое колечко. И что же с ним теперь делать? Я поиграла с ним немного, пропустила между пальцами, покидала из руки в руку, а затем уложила на постель и, вообразив, что оно – неотъемлемая часть ткани, соединила его с покрывалом. Золотое колечко намертво приклеилось к ткани: вышей я его иголкой и ниткой, и то не получилось бы лучше.
Опьяненная восторгом и радостью, я упражнялась в своем мастерстве еще час или два. Ухватив прядь света, я вила и изгибала ее, забавлялась с ней, как с волокном ткани, как с комком глины: она танцевала, распрямлялась, трепетала в моих руках, удерживаемая мной, но не изменяемая. Я без помех переносила свет чар на ткани, с некоторым усилием – на деревянные панели и с неимоверным трудом, еле-еле – на стеклянные поверхности. Я рассмеялась: ах, если бы судовладелец узнал про тот бесценный, хоть и невидимый дар, что я преподнесла убранству его каюты! Да, не все еще получалось, я действовала неуклюже и медленно, но во мне крепла уверенность – я смогу. Смогу зачаровать ткань на ткацких станках или ядра, отлитые в формах.
Я отпустила нити света, и они растворились в воздухе. А теперь – следующий шаг, на который я отважилась не без внутренней борьбы: заглянула в свою душу и отыскала в ней глубоко-глубоко запрятанное, но мечтающее вырваться на свободу болезненное терзание, мучившее меня из-за наложенного мною проклятия. Как это ни тяжко, но я должна узнать, смогу ли справиться с ним. Вытянув из воздуха блестящую жирную чернильно-черную полосу, закрутила ее в тонкую спираль. Я могла забавляться с ней и держать ее точно так же, как и зачарованную нить света, но когда я поднесла ее слишком близко к покрывалу с запечатленным на нем золотым колечком, тьма отпрянула, словно не желая соседствовать со своим соперником. Мне не хотелось размещать чару проклятия на покрывале, но и рассеивать ее в воздухе мне тоже было не с руки – мне ведь следовало понять, подвластна она мне или нет. Поэтому я поднесла ее к чаше с кувшинками и погрузила в воду, уверенная, что она в ней и растворится.
Вода немедленно помутнела – чуть-чуть, подернувшись блеклой, почти прозрачной серой пленкой. Интересно, подумала я, что же я такое сделала? Смогу ли я потом вытянуть проклятие из воды, как я когда-то вытянула его из шали? Или оно останется там навечно?
Я легла на постель и закрыла глаза. На меня навалилась привычная усталость: колдовство всегда отнимало силы, а сейчас, наводя чары без иглы и нити, я утомилась вдвойне. Не желая того, я провалилась в сон, убаюканная мерным покачиванием корабля. Проснулась я от топота ног по палубе и скрипа снастей – матросы трудились в поте лица.
Я взглянула на чашу с кувшинками и обомлела.
Цветы завяли. Зеленые листья и стебли почернели и сморщились, лепестки засохли и опали, а приторный душистый аромат сменил спертый запах гнили и тлена.
Трясущимися руками я схватила кувшинки, швырнула их в проржавевшее мусорное ведро и уставилась в воду. На сумрачные пятна проклятия упал луч света, и они слабо замерцали. Взяв себя в руки, я принялась вытягивать зло из воды. До боли в пальцах колдовала я над сверкающими чернотой бликами, пока они не соединились воедино – вначале в расплывшуюся кляксу, затем, растянувшись, словно чернильно-черная ириска, в темную прядь. Подняв в воздух, я развеяла ее.
Дрожа, опустилась на кровать. То, с чем я столкнулась, оказалось намного большим, чем простое наведение чар и проклятий. В тонкой искрящейся нити проклятия заключалась сама жизнь и смерть, и никто не знал, что теперь эта нить полностью мне подвластна.
Когда пришел Теодор, я задумчиво глядела в очищенную воду чаши.
– Ты не проголодалась? – заботливо спросил он. – Время ужинать, а ты еще даже не обедала.
Я покачала головой: хотя наведение чар всегда возбуждало во мне волчий аппетит, сейчас мне было не до еды. Я рассказала Теодору о своих опытах, и его гордость моими достижениями быстро сошла на нет, когда он услышал, что чистейшая черная магия сотворила с кувшинками. Мы решили, что дальнейшие мои исследования в этой области не только неразумны, но и нежелательны. В конце концов я же не хочу утопить кого-нибудь – неважно, человека или другое живое существо – в мутной пучине злонамеренного колдовства.
– Прошу тебя, никому не говори об этом, – попросила я. – Разумеется, я сама завтра всем расскажу о наведении чар, но проклятия… Наверняка им захочется их использовать. Но захочу ли я – вот в чем вопрос… И я не знаю, по силам ли мне удержать в повиновении черную магию?
– Конечно, – заверил меня Теодор. – Я и представить себе не мог, что дойдет до такого, когда мы с тобой начали экспериментировать с различными способами создания и наложения чар.
Он вздохнул и нахмурился.
– Ты тут ни при чем, – воскликнула я. – К тому же… к тому же мы знаем, что серафцам ничего подобного даже не снилось, да? Иначе они непременно испытали бы это на мне.
Похоже, и эта моя шутка оказалась не самой удачной.
– Ты уверена, что не хочешь перекусить? Я бы мог принести поднос…
– Уверена. Я лучше отправлюсь в постель…
Умоляющим жестом я протянула к нему руки, и Теодор понял. Несмотря на страшный груз, что лежал на моих плечах, – груз ответственности за обладание смертоносным даром, я молила о душевности, о теплоте, о жизни. Теодор скользнул на узкую койку, прижался ко мне и поцеловал в ухо и щеку. Я блуждала руками по его телу, столь мне знакомому, гладила его узкие плечи, его руки с холмистыми мускулами, доставшимися ему в награду за прополку сорняков и копание в земле, его нежную кожу. Я целовала кончики его пальцев, загрубевших от скрипичных струн…
День еще не закончился, когда мы свернулись друг подле друга и погрузились в сон.

56

Как только мы покончили с завтраком: безвкусной овсянкой с сухофруктами и жидким чаем, я попросила минуточку внимания.
– Думаю, я поняла, как… – несмело начала я, – как зачаровывать множество предметов одновременно.
Я боялась, что меня забросают вопросами и мне придется, запинаясь и подыскивая нужные слова, объяснять непосвященным чародейные секреты, но меня просто поздравили, и все.
– Значит, вы сможете зачаровать ткань на ткацких станках? – нетерпеливо спросила Альба.
Не успела я ответить, как Кристос меня перебил:
– А как насчет пушек? Ядер? Штыков, несущих проклятие?
– Минуточку, – прервала его я. – Во-первых, я понятия не имею, что произойдет с оружием, на которое наложено проклятие. А во-вторых, я не знаю, как можно проклясть столько оружия.
– Но если навести проклятия на пушки, наверняка они станут более точными, и мы сможем вести прицельный огонь…
– А может, наши орудия будут просто чаще взлетать на воздух, – добавил Сайан. – Действительно ли можно навести проклятие именно на врага или нет?
– Не знаю, – вздохнула я. – Давайте пока обойдемся одними чарами.
– В любом случае, – улыбнулась Альба, – у нас окажется секретное оружие, о котором роялисты даже не подозревают. Вы отправитесь со мною в Фен, и мы заключим парочку торговых сделок с фенианскими промышленниками.
– Есть одно «но», – предостерегла ее я.
– Какое?
– Чародейство в Фене запрещено. Целиком и полностью. Даже иллюзии, наводимые серафскими колдунами, даже карточные фокусы.
– Чародейство запрещено, не спорю, – еле слышно вздохнула Альба, – но деньги решают все. Ушлые фабриканты просто закроют глаза на все ваши колдовские забавы. Если они вообще их заметят.
– А почему в Фене запрещено колдовать? – спросил Баллантайн. – Мне открыты тайны ветров и течений, но я совсем не осведомлен о фенианских обычаях и запретах.
– Думаю, на данный момент это неважно. – Альба, изображая усталость, закрыла лицо руками.
– Но чтобы обойти эти запреты, мы должны понимать, откуда они взялись, – возразил Сайан.
– Чародейство в Фене запрещено просто потому… что запрещено, – ответила Альба. – С чувством юмора у фенианцев даже хуже, чем у квайсов. Вы ведь помните, что фенианцы – это бывшие квайсы, которым Квайсет показался чересчур веселым?
– Боюсь, я ничего подобного не помню, – покачала я головой.
– Что ж, тогда слушайте, – сдалась Альба. – Квайсы колонизировали остров Фен несколько веков назад. До этого Фен населяли лишь… тюлени, наверное, да чайки. Ну, может, еще кривошеие олени. Короче говоря, в Квайсете произошел церковный раскол, и раскольники бежали в Фен. Как только они там обосновались, нашлись предприимчивые люди, которые оторвались от вахтенных журналов и, оглядевшись вокруг, сообразили, что помимо рыбалки в Фене можно заколачивать неплохие деньги.
– Значит, Фен – это страна религиозных фанатиков и дельцов? – дернул плечами Кристос. – Это знание нам пригодится, когда мы воспользуемся их любезной помощью.
– Фенианцы  вовсе не любезны, – осадила его Альба. – От их религиозного фанатизма не осталось и следа, но он, несомненно, наложил отпечаток на их образ жизни, на запреты, связанные с магией, брачными отношениями, музыкой и развлечениями. Не пытайтесь позабавить их грязными шуточками, они просто их не поймут. А вот язык чистогана они понимают с полуслова. – Она немного помолчала. – Да, все эти знания могут пригодиться… Фен – суровая страна, и жизнь в ней – не сахар. Если фенианцы перестанут извлекать выгоду из всего, что их окружает, они просто не выживут.
– Как мне это знакомо, – тихо произнесла я. – До боли… Решено – найдем каких-нибудь фенианских фабрикантов и литейщиков, заключим с ними торговые договоры и закроем глаза на все остальное.
Поднявшаяся на палубе суета отвлекла нас от призрачных планов и вернула к реальной действительности. Баллантайн, схватив подзорную трубу, ринулся на корму и напряженно уставился вдаль.
– Я вижу фрегат. Но пока непонятно, галатинский он или нет, – объявил он, не отрываясь от окуляров.
– А что, есть какая-то разница? – перебрался на другой борт Кристос. – Серафский он или галатинский – все едино. Нам страшны оба.
– Если фрегат серафский, возможно, он следует не за нами, и это просто случайная встреча. – Баллантайн опустил подзорную трубу. – Но галатинскому фрегату в этих водах делать совершенно нечего, если, конечно, у него нет дурных намерений.
– Мило, – буркнула Альба, присоединяясь к нам. – А я только обрадовалась, что мы немного передохнем, прежде чем опустим забрала и ринемся в бой.
– Мечтательница… – бросил ей Теодор. – Давайте предположим, что на фрегате наши враги, и постараемся уйти от него как можно дальше.
– Верно, – поддержал его брат и прокричал приказы матросам. Те нехотя повиновались. – Не особо-то они годны для подобной работы, – проворчал Баллантайн себе под нос.
Подавляя нарастающий страх, я подумала, что у нас команда недовольных матросов и капитан-новичок, никогда прежде не бравший на себя командование кораблем. Но, может, это просто серафское судно, идущее по своей надобности? И, может, ему нас не догнать?
– Ты как? – шепнул Теодор, незаметно взяв меня за руку.
– Так же, как и все мои товарищи, – отшутилась я, крепко-крепко сжав его ладонь.
Теодор промолчал. Молчаливый и сдержанный, взмокший под палящим солнцем, он с тревогой ждал, не потопят ли нас наши же соотечественники.
Баллантайн с треском захлопнул защитную крышку подзорной трубы.
– Фрегат галатинский, – произнес он.

57

– Фрегат – галатинский, – повторил Баллантайн, но ничего не изменилось: матросы все так же суетились вокруг, словно винтики отлаженного механизма, попутный ветер все так же раздувал паруса, а мы все так же стояли на палубе, словно пустили в ней корни.
– Они собираются атаковать нас, готовят пушки, иное оружие? Или…
– Фрегат оснащен двадцатичетырехфунтовыми пушками, – ответил на вопрос Теодора Баллантайн, бросив на корабль мимолетный взгляд. – Если дойдет до морского боя, они разнесут наше суденышко в щепы. Я уж не говорю о том, что на борту фрегата офицеры и моряки Королевского флота и, возможно, морская пехота Его Величества, а на нашем – кучка серафских морских крыс, у которых кишка тонка для подобных сражений, да совсем зеленый капитан.
– Мы можем опередить их? – спросил Теодор. – Мы здесь не для того, чтобы драться, мы просто хотим добраться до порта.
Баллантайн сжал губы и несколько минут размышлял, что-то прикидывая в уме.
– Можем, – наконец сказал он, – хотя это и маловероятно.
– Но какова вероятность? – встрял Кристос.
– Мы пока не знаем, чего они хотят, – напомнил Теодор. – То есть мы понимаем, что они хотят вывести нас из игры. Однако это не означает…
– Что они собираются нас уничтожить, – закончил за него Кристос. – Вы же это имели в виду? Но это означает, что мы проиграем войну, даже не успев ее толком начать. Это означает торжество централизованной власти и абсолютизма. А разве это вы собирались предложить реформистам?
– Но я не могу жертвовать командой, они не обязаны класть за меня свои жизни, – замялся Теодор.
– Как благородно с вашей стороны, – съязвил Кристос. – А я вот ради Галатии готов пожертвовать кем угодно.
Я вздрогнула – да, брат не солгал, однажды он пожертвовал даже мной.
– Это не вам решать, – заявила я. Растеряв всю свою спесь, они озадаченно уставились на меня. – Это решать капитану. А наш капитан – лейтенант Вестланд.
– О, я не вполне подхожу для…
– Вы единственный на этом корабле, кто хоть как-то подходит для того, чтобы принять решение. Вы утверждаете, мы способны обойти их. Вы утверждаете, мы не в силах сражаться с ними. Почему бы нам не сдаться?
– До Хейзелуайта еще так далеко, – вздохнул Баллантайн.
– А нам непременно надо плыть именно в Хейзелуайт? – спокойно поинтересовалась Альба.
– Мы могли бы высадиться где-нибудь на суше, – подсказал Кристос. – Если мы уйдем далеко вперед, то сможем благополучно добраться до берега.
И тут, словно дразня нас, на горизонте выросли внушительные отвесные утесы южного берега Галатии.
Баллантайн переводил взгляд с Альбы на Кристоса, обдумывая и взвешивая предложения обоих.
– Милях в двенадцати отсюда находится бухта. Если мы обгоним фрегат, то успеем спустить баркас и переправить вас на берег. Если нам повезет, вы скроетесь из глаз раньше, чем они вас заметят, и фрегат продолжит погоню за нами, как за подсадной уткой.
– Думаю, сработает, – ухмыльнулся Кристос.
– Но если они настигнут вас, что тогда ждет Софи? Или тебя? – воскликнул Теодор.
– Я, вероятнее всего, предстану перед военным трибуналом… – Баллантайн жестом призвал меня к молчанию. – Конечно, есть слабая надежда, что отец вмешается и замнет дело, но, с другой стороны, вряд ли он станет поступаться своими принципами. Что же до иноземцев, то, если у наших властей достанет ума, их не тронут. Им даруют прощение и отправят восвояси.
– А Софи? – настаивал Теодор.
– Не знаю, – прошептал Баллантайн, взглянув мне в глаза. – Честно. Может, ее заключат под стражу, может, отпустят, а может…
– Сейчас вопрос не в этом, – мотнула я головой. Голос мой дрогнул, но я понадеялась, что пропитанный солеными брызгами ветер, свистящий в наших ушах, заглушит эту предательскую дрожь.
– А как ты думаешь, – спросил Теодор, осматривая тугие паруса нашего брига, – не могла бы ты чем-нибудь помочь?
Палуба раскачивалась у меня под ногами, ветер завывал, швыряя соленые брызги нам в лица. Если бы я только знала, как здесь все устроено! Но, увы, мне оставалось только полагаться на умение Баллантайна управляться с ветром и гнать корабль вперед, в то время как наши противники мчались за нами на всех парусах, раздуваемых тем же самым попутным ветром.
– Если бы я знала, как помочь, я бы…
И тут грохнула пушка. Раскатистый гул прокатился по воде, эхом отозвавшись у меня в груди. Позади нашего брига, подняв мириады белых брызг, в море нырнуло пушечное ядро. Баллантайн схватил подзорную трубу и прильнул к окуляру.
– Мы пока вне досягаемости, – уверил он нас, – но мне надо дать указания матросам.
– Я могу чем-то помочь? – спросила я, хватая его за рукав.
– Вы имеете в виду?..
– Да. Чары.
– А вы не могли бы проклясть их, чтобы они провалились в морскую преисподнюю?
– Нет, – отрезала я, не вдаваясь в объяснения, что не прокляла бы их, даже если б могла, и что в любом случае не знаю, как накладывать заклятья на корабли, находящиеся так далеко.
– А наложить защитные чары?
– Да, – только и ответила я: времени объяснять, сколь ограничены мои возможности и как непросто создавать чары, не было.
– Тогда – такелаж и паруса. Насколько понимаю, они не стремятся потопить нас. Они будут обстреливать нас цепными ядрами, чтобы обездвижить корабль.
– Паруса, – кивнула я, отпуская рукав его мундира, оплетенный серебряной нитью.
Баллантайн умчался прочь. Глубоко вздохнув, я набросала план – зачаровать ткань парусов и крученые нити канатов. Не теряя времени даром, я принялась осторожно вытягивать из воздуха капризные пряди света, подчиняя их своей воле и желаниям.
– Тебе требуется моя скрипка?
Пряди света чуть не вырвались из моих рук, но я удержала их.
– Нет, – ответила я, словно бы извиняясь.
Как ни радовала меня наша совместная с Теодором колдовская работа, но открытый мною способ был быстрее и действеннее. А сейчас нам была дорога каждая минута.
Не став ему ничего объяснять, я полностью отдалась созданию защитных чар: вытягивая волшебный свет из эфира, я переправляла его в волокна канатов, замысловатой сетью оплетавших мачты. Матросы лазали по канатам, сновали между ними, вязали их и тянули: и если канат подтягивали так, что он исчезал у меня из вида, я просто обрывала чару и принималась колдовать над другим пеньковым тросом. Вскоре все канаты мерцали ровным, видимым только мне и Теодору, волшебным светом.
А теперь – паруса. На этот раз я решила создать из прядей света нечто, похожее на широкую сеть. Я плела ее и набрасывала, а затем впечатывала защитные чары прямо в нити основы, в перекрестное переплетение ткани. В места, где наброшенная на паруса сеть касалась просоленных скрипучих мачт, я не накладывала чар: слишком много сил и времени ушло бы на зачаровывание плотной, неподатливой древесины.
Я начала плести вторую сеть, когда пушечный залп вывел меня из равновесия.
– Мимо, – улыбнулся Баллантайн. Он побелел как полотно, однако голос его оставался спокойным и твердым. – Пока им нас не догнать. Думаю, они догадались, что мы не намерены сражаться и пытаемся от них улизнуть.
Я набросила еще одну сеть на паруса, и они засветились колдовским светом. Интересно, думала я, если мы уцелеем, если корабль не пойдет ко дну и не развалится на части, как долго продержатся чары? Не угаснет ли волшебство под порывами ветра, не разъест ли его соль океанских волн?
А еще, обреченно подумалось мне, наверное, я никогда об этом не узнаю.
Фрегат снова навел на нас пушки. Я этого не видела, но это заметил Баллантайн, не отрывавшийся от подзорной трубы.
– Значит, вот каких высот достигло твое мастерство…
Теодор подошел ко мне, не отрывая восхищенных глаз от зачарованных парусов. Но к восхищению примешивалась и толика страха: за меня ли или из-за приближающийся фрегат – кто знает.
– До бухты рукой подать. Баллантайн говорит, мы сможем спустить небольшую весельную лодку – баркас или что-то подобное.
– Баркас… – Я ведь могу зачаровать его! И пусть работать с деревом неимоверно сложно, но чуточка удачи лучше, чем ничего. А удача нам сейчас ох как не помешает. – Где он?
Теодор повел меня к небольшой деревянной лодке с несколькими рядами весел. Я поспешно вытянула слабенькую чару и, приложив всю свою силу, загнала ее, довольно неряшливо, в деревянную обшивку. Затем я создала вторую чару, и все повторилось заново. Меня прошиб пот, мне стало дурно. Вытягивание света из воздуха, чародейство без иглы и нити высасывало из меня все соки, а крепкое дерево с большим трудом уступало моему колдовству. Но я не сдавалась, буквально проталкивая нити света в деревянный остов, и от всей души желала удачи и надеялась, что несмотря ни на что эта лодка благополучно достигнет берега.
– Все, – произнесла я, дрожа. – У меня не осталось сил.
– Да в этой лодчонке удачи больше, чем во всей Галатии, – слабо улыбнулся Теодор. – Теперь я знаю наверняка – удача на моей стороне.
– Пора прощаться.
Какие фантазии питала я, сама о том не ведая? Что на этом гомонящем корабле, немного кренившемся на правый борт по мере того, как Баллантайн вел его к бухте, нам выпадет несколько долгих томительных минут для подобающего прощания? Что Теодор, чьи руки уже сжимали воображаемое оружие, а взгляд был устремлен в будущее, стиснет меня в объятиях и не отпустит?
– Мы скоро встретимся… Рядом с Альбой ты будешь в полной безопасности, – произнес он, утешая скорее себя, чем меня.
Скоро… Насколько скоро? Кто знает…
– Безопасность меня не волнует. Меня волнует, принесу ли я пользу.
– Ты уже принесла ее более чем достаточно, – прошептал Теодор и уткнулся в мои волосы.
Я закрыла глаза, глубоко вдохнула аромат гвоздики, исходивший от его волос, и благоуханного мыла, которым он умащал тело. Наши пальцы сплелись.
– Баркас готов, – прервал нас Кристос. – Надеюсь, эти серафцы умеют грести.
– Умеют, – мрачно улыбнулся Сайан, присоединяясь к нам. – Что-то мне подсказывает, что половина из них гнула спины невольниками на галерах.
Пробегавший мимо матрос предпочел сделать небольшой крюк, лишь бы не приближаться к Сайану.
– Удачи, Софи. – Кристос оттолкнул Теодора и заключил меня в объятия – такие теплые и такие родные. – Удачи с фенианцами.
– Мне бы вначале добраться до этого Фена.
– Ну, я уверен, что Фен уже у тебя в кармане, – усмехнулся Кристос. – Ты ведь носишь чару на удачу?
– Ты же знаешь, я не пользуюсь собственными чарами.
– Ты ни капли не изменилась, – затряс он головой, сияя восхищенной ухмылкой.
– Пора, – крикнул Баллантайн.
Мы завернули за скальный выступ, поросший густым лесом, и на несколько минут скрылись от фрегата. Если повезет, наши преследователи не заметят, что мы спустили на воду баркас, а если удача не оставит нас и после, то баркас достигнет берега, а его пассажиры успеют спрятаться в лесу прежде, чем галатинский корабль войдет в бухту. Первое казалось вполне возможным, второе требовало более могучих чар, чем те, которые я создала в лихорадочной спешке.
Если они не успеют, я не прощу себе этого до конца жизни. Превосходящие силы нашего противника, иллюзорность нашего плана – все это отговорки. Виновата буду лишь я одна, беспомощная и неуклюжая чародейка. Голова у меня шла кругом, страшная усталость навалилась на мои плечи.
Кристос первым уселся в баркас, за ним последовал Сайан и гребцы-матросы, которые получили приказ затаиться в лесу и переждать, пока фрегат пересечет бухту, а затем добраться до ближайшего города и найти любое судно, готовое перевезти их в Сераф. Баллантайн оделил их суммой в три раза больше обещанной, и они повеселели.
Теодор поспешно притянул меня к себе и крепко обнял. Расставание было мучительным для нас обоих: я давилась рыданиями, в глазах Теодора дрожали слезы.
– Я люблю тебя, – шепнул он.
– А я тебя, Альбатрос, – всхлипнула я.
– Эй, вы, фон барон, пошевеливайтесь! – фыркнул Кристос.
– Только не поубивайте друг друга, – воскликнула я. – Прошу вас!
Кристос ухмыльнулся, Теодор сел и взял в руки весло. Матросы спустили баркас на воду. Выступающий утес надежно скрывал нас от фрегата, однако я дрожала от нетерпения – быстрее! Как же мне не хватало веры в священных галатинских Духов Природы или пеллианских Духов предков, к которым я могла бы воззвать о помощи и защите! Все, что мне оставалось, – полагаться на выносливость серафских моряков и навороженную мною удачу.
Как только баркас коснулся воды, Баллантайн приказал уходить в открытое море. Баркас уплывал все дальше и дальше, а я, не отрывая от него глаз, провожала Теодора и Кристоса, заверяя их, что я – здесь, что я никогда не повернусь к ним спиной. Баркас удалялся, уменьшаясь с каждой секундой, а мы удалялись от него. Фрегата мы пока не видели, на фрегате пока не видели нас. Еще несколько минут, молила я про себя, несколько минут…
– Все будет хорошо, – утешила меня Альба.
Я и не заметила, как она очутилась рядом. С достоинством попрощавшись со всеми, она отошла в сторону, чтобы нам не мешать.
– Даже если галатинцы смекнут, что они высадились на берег, у наших друзей есть несомненное преимущество. К тому же их всего трое, они быстро минуют лес. В такой дикой местности, как здесь, небольшую группу людей выследить почти невозможно.
– Зато их можно одолеть в драке, – возразила я.
– До этого не дойдет. – Альба мягко коснулась моего рукава. Я не отдернула руку. – Не могу поверить, что женщина, приносящая удачу и повелевающая судьбой, сейчас столь мрачно смотрит в будущее.
Из-за утеса выглянули белые паруса фрегата. Деревья, разросшиеся на склонах утеса, отбрасывали на белые полотнища черные тени.
– Вы правы. – Я расправила плечи. – Надо верить в лучшее.

58

Когда фрегат обогнул утес, заграждавший бухту, я бросила прощальный взгляд на баркас. Он благополучно причалил к берегу, и гребцы, Кристос, Сайан и Теодор скрылись в лесу.
– Я сказал им, – вырос у моего плеча Баллантайн, – что, если они не успеют спрятать баркас, прежде чем фрегат войдет в бухту, пусть оставят его на берегу. Если удача нам улыбнется, на фрегате решат, что это просто брошенная кем-то лодка.
– Удача нам уже улыбнулась. Но фрегат все ближе и ближе.
– Должно быть, это была последняя ее улыбка. Фрегат не спускает лодки и следует за нами по пятам, значит, хвала Священному морю, они оставили баркас без внимания. – Баллантайн оторвался от подзорной трубы. Руки его слегка дрожали. – Но рано или поздно они нас нагонят.
Я отвернулась. Баллантайн держался стоически и не выказывал ни малейшего страха, но я знала, что в глубине души он трепетал от ужаса перед неминуемым арестом. Я понимала, как несладко ему придется, если фрегат нас нагонит, и как мало надежд на заступничество его отца-короля.
А как придется мне?
– Леди, – тихонько проговорил Баллантайн, – предлагаю обсудить, как нам действовать дальше.
– Верно, – решительно кивнула Альба. – Софи, идите за мной.
– За вами? Куда? – воскликнул Баллантайн.
Взмахом руки Альба призвала его к молчанию.
– Не может же она оставаться здесь в своем галатинском наряде! Вскоре они подойдут достаточно близко, чтобы разглядеть ее, и тогда все пропало.
– Все пропало? – повторила я. – Замечательно…
– Пропало, если вы и далее намерены выдавать себя за Софи Балстрад, спутницу наследного принца и великую чародейку.
– Вы хотите, чтобы я притворилась кем-то иной?
– Вы прямо читаете мои мысли, – удостоила меня легким кивком Альба.
– Но они все равно узнают ее! – возразил Баллантайн. – Что бы она ни одела!
– Сомневаюсь. Большинство галатинцев не знают ее в лицо, а вот портреты наследного принца видел каждый морской офицер Галатии – они повсюду распространены. – Альба потащила меня в свою каюту. – Кроме того, уверяю вас, люди не интересуются монашками.
Втолкнув меня в каюту, она достала из торбы серое шерстяное платье, почти не отличимое от того, что было на ней, и широкую ленту тонкого льняного полотна. Монашеский плат.
– Не мешкайте. Повязать этот платок не так-то просто, – сказала она и повернулась ко мне спиной, давая возможность переодеться.
– Ничего не получится, – заартачилась я. – Я и понятия не имею, как изображать из себя монашку!
– У вас есть идеи получше? – приторно-сладко спросила она.
– Я могла бы нарядиться матросом, – буркнула я, неохотно расстегивая крючки на платье и расшнуровывая корсаж.
– К сожалению, у меня нет с собой хорошего бандажа. А без него с такой изобильной оснасткой, – кивком головы она указала на мою грудь, – вам ничего не светит. Оставьте нижнее белье. О, великий Создатель, какой у вас изумительный корсет! Надеюсь, его никто не увидит, иначе наша карта бита. Такое белье монахиням нашего ордена даже и не снилось.
Я сбросила платье и облачилась в серый шерстяной наряд, который невесомой вуалью покрыл мои нижние юбки и сорочки. Монашеское одеяние оказалось слишком длинным и узким в плечах, что не удивительно, так как его хозяйка больше всего походила на стройную березку.
– Хорошо, что вы не носите на голове этих нелепых башен, – улыбнулась Альба, а затем быстро провела щеткой по моим волосам, сплела из них косу и перехватила лентой. Затем она обвязала мне голову тугим накрахмаленным платком из чистейшего льна и закрепила его по краям шпильками. Я взглянула в щербатое зеркальце Альбы и не узнала своего отражения.
– Теперь туфли… Снимайте и оставьте здесь. Многие монахини ходят босиком.
Я сбросила шелковые туфельки и задвинула их под кровать.
– Нет, так не пойдет. Они могут заглянуть под кровать. – Собрав в охапку всю мою одежду, Альба отнесла ее в мою кабину, бросила в сундук и, несмотря на мои протесты, крикнула матросов.
– Что вы делаете?
– Я бы хотела выбросить его за борт, но, боюсь, это привлечет внимание. Так что пусть матросы отнесут его в трюм. Надеюсь, галатинские офицеры не станут прочесывать наш корабль с кормы и до носа.
Я привалилась к стене: голова по-прежнему кружилась, я чувствовала себя разбитой и изможденной.
Оглушительный залп сотряс наш корабль.
Я вскинула голову – цепные ядра просвистели мимо бизань-мачты, оборвав несколько тросов.
– Мимо! – Альба лукаво посмотрела на меня. – Такелаж защищен?
– Да, но ненадолго. Это всего лишь чары на удачу, а не могущественные защитные чары.
К нам подошел Баллантайн.
– Если бы я искал сбежавшую галатинскую принцессу-консорта, я бы никогда не подумал на вас, Софи.
– Она больше не Софи, – оборвала его Альба. – Ее зовут састра… састра… Быстро, придумайте какое-нибудь имя.
– Имя? – Прогрохотал еще один залп, и ядра вспахали поверхность воды. – Какое? Пеллианское? Галатинское? Квайсетское? – Я изо всех сил вцепилась в платье. – Да кто поверит в пеллианку-монашку из Квайсета?
– В нашем ордене служат монахини разных национальностей, – натянуто произнесла Альба. – И как мне кажется, в наших общих интересах избегать обращаться к вам, как к «сестре Софи, бывшей спутнице наследного принца».
– Лиета, – быстро ответила я. В честь моей мудрой подруги из Галатии. Надеюсь, я не посрамлю ее имя.
– Хорошо, састра Лиета.
– Софи, – забылся Баллантайн.
– Састра Лиета, – поправила его я.
– Пусть будет по-вашему. – Он окинул меня нерешительным взглядом. – Но нам их не удержать. Мы больше не в силах противостоять им. Я собираюсь спустить флаг и сдаться.
– Баллантайн! – воскликнула я, но он меня прервал:
– Я понимаю, что это значит.
– Я похлопочу за вас, как сумею, – пообещала Альба.
Мы сдались. Баллантайн опустил флаг, матросы, сложив оружие, развернули корабль против ветра, и фрегат подлетел к нам. Я держалась поближе к Альбе: по спине у меня тек пот, голова под платком взмокла. Баллантайн вытянулся во фрунт и, чуть наклонившись, встал впереди, словно защищая нас. Из несметных орудийных портов подошедшего фрегата на нас зловеще таращились пушки. И некуда было деться от их всесокрушающих черных дул.
Незваные гости не заставили себя долго ждать, и вскоре на нашу палубу шагнул капитан фрегата в форме морского флота Галатии.
– Лейтенант Вестланд! – немного удивленно воскликнул он. – Что ж, нечто подобное мы и ожидали… Я капитан Форсайт, – представился он. – Куда вы направляетесь?
Альба с непроницаемым лицом и скрещенными на груди руками выступила вперед.
– Я – састра-сет Альба из ордена Золотой сферы. Я возвращаюсь домой.
– Домой, – повторил капитан. – На корабле под командованием галатинского офицера – изменника короны? И командующего кем – серафцами!
– К сожалению, учитывая опасности, которые с недавнего времени подстерегают в этих водах, мы после окончания саммита не могли уже более полагаться на надежность нашего корабля.
– Ага. – Капитан Форсайт оглядел нас, равнодушно скользнув по мне взглядом. Альба оказалась права – монахини людям не интересны. – Квайсетская монахиня нанимает серафский корабль, чтобы он отвез ее в родной монастырь. Понятно… – Капитан развернулся к Баллантайну. – Непонятно только, почему этим кораблем командуете вы? Вы-то что здесь забыли?
– Меня наняли. Эта женщина не ограничена в средствах…
По тому, как одеревенели его плечи, как сжались в кулаки пальцы, мне было ясно, что Баллантайн лжет. Однако те, кто знал его хуже, могли решить, что он просто испуган – ему ведь и впрямь было чего бояться.
– Значит, вы не собирались оказывать поддержку войскам реформистов?
Баллантайн немедленно ухватился за эту возможность – разбавить ложь щепоткой правды и не выдать никого из нас.
– Лично я собирался присоединиться к реформистам Галатии, да. Но для этого мне надо было как-то вернуться домой. Мой отец не горел желанием оплачивать мой проезд. Ему хватает одного заблудшего сына, который пошел на него войной. Зачем ему нужен второй заблудший сын? Он ведь все равно поддержит первого. Поэтому, чтобы вернуться в Галатию, я и нанялся капитаном на этот бриг.
– А я-то надеялся, Вестланд, что вы просто поторопились, сваляли дурака и совершили ошибку. Я готов был проявить к вам снисхождение.
– Я не совершаю ошибок, сэр.
– Как знаете, – покачал головой капитан Форсайт, и пара моряков в форме цвета морской волны встали у него по бокам, готовясь сопроводить его обратно на фрегат. – Мне придется арестовать вас. Учитывая некоторые… обстоятельства и ваше происхождение, мы отложим заседание военного трибунала. Вначале мы прибудем в порт и пошлем весточку вашему отцу.
Баллантайн не ответил, и я не могла понять, радуется ли он отсрочке приговора или печалится об отце.
– Одну минуточку, сэр, – подала голос Альба, и я вздрогнула от испуга.
– Слушаю вас.
– Вы лишаете наш корабль капитана и таким образом ставите нас в очень затруднительное положение.
Капитан Форсайт посмотрел вначале на нас, потом на наших матросов.
– Я с удовольствием помогу вам добраться до ближайшего порта.
– Несказанно вам признательна, – спала с лица Альба. – Но сможем ли мы, как вы полагаете, найти в этом порту корабль, чтобы вернуться в Квайсет?
– Ничего не могу вам обещать, – вздохнул Форсайт. – Да и никто не сможет – здесь, на юге Галатии.
Альба промолчала, и лишь ее огромные, сияющие под накрахмаленным белым платком глаза пожирали капитана Форсайта. Тот поежился, но девушка продолжала глядеть на него в упор.
– Я мог бы помиловать его, – тряхнул головой Форсайт. – Я наделен подобными полномочиями, так что, учитывая сложившуюся ситуацию, я бы действовал в рамках закона…
Я чувствовала: стоит немного поднажать, и капитан пойдет на поводу у Альбы. Я думала, она начнет его уговаривать, но монашка, само смирение и покорность, просто смотрела на него, изящно вздернув подбородок и еле слышно вздыхая.
Капитан Форсайт сдался.
– Обстановка в Галатии сильно переменилась, но порт до сих пор открыт. Лейтенант Вестланд! Я дарую вам прощение и дозволяю сопроводить достопочтимую сестру и ее свиту до порта столицы Галатии. Наши корабли будут находиться в пределах видимости до тех пор, пока мы не прибудем в порт. При любой попытке к бегству я буду вынужден задержать вас любыми имеющимися в моем распоряжении средствами, невзирая на ваше происхождение.
– Благодарю вас, сэр, вы очень добры, – молвила Альба, а Баллантайн побледнел так, что, казалось, вот-вот рухнет в обморок.
– Последний вопрос, – произнес капитан Форсайт, и я уставилась на свои босые ноги, избегая его взгляда. – В Изилди в галатинской делегации присутствовала некая женщина. Софи Балстрад. Спутница принца.
– Да, – сказала Альба, и мне стало дурно. – Я знала ее. Она… как же это на галатинском? Что-то вроде просто крестьянки, верно?
– Да, простолюдинки. Она связана с реформистами. И вероятнее всего, ведьма.
– Ну, это какие-то сказки, – фыркнула Альба, ее даже передернуло от отвращения.
Превозмогая себя, стараясь не дрогнуть ни единым мускулом, я буравила взглядом ноги, хотя они расплывались у меня перед глазами.
– Сказка – ложь, да в ней намек, – сказал Форсайт. – Вы знаете, где она? Мы думаем, она где-то укрылась и помогает реформистам собраться с силами.
Форсайт уставился прямо на меня. Я хлопала глазами, словно не понимала его языка, словно все происходящее пугало меня до ужаса.
– Нам ничего о ней не известно, – покачал головой Баллантайн.
Форсайт ждал ответа Альбы, но та хранила молчание.
– Хорошо. Оставляю вас здесь под ваше честное слово, Вестланд.
Я выдохнула, но, как оказалось, преждевременно.
– Чтобы вам легче было сдержать слово и дабы защитить этих женщин, я оставлю с вами на корабле взвод матросов.
У меня пресеклось дыхание, когда взвод моряков, сверкнув на солнце обнаженными штыками, ступил на палубу нашего корабля. Пока мы не доберемся до порта, я – састра-сет Лиета из ордена Золотой сферы.
А что дальше – кто знает…

59

Фрегат заскользил по водной глади, и Альба поправила на моей голове платок.
– Наверное, нам с самого начала следовало придумать эту уловку с переодеванием, – шепнула она мне на ухо. – Ничего не говорите. Я скажу им, что в виде епитимьи на вас наложен обет молчания.
Отстранившись от Альбы и дрожа как в лихорадке, я наблюдала за моряками фрегата – а что еще мне оставалось делать на нашем тесном суденышке! Схватившись за фальшборт, рядом с нами стоял Баллантайн, бледный как полотно. Управление кораблем он доверил помощнику, и теперь наш бриг шел малым ходом, а фрегат, вырвавшись вперед, вел нас за собой. На его носу красовалась яркая расписная женщина и имя – «Надежда-странница» . Надежда, как же.
Я прислонилась к борту. Тонкая серая шерсть зацепилась за грубую обшивку, но я решила – неважно. Конечно, будь я собой и надень свое собственное платье – шелковое или то безумно дорогое из набивного ситца, это было бы еще как важно, но састру Лиету подобные мелочи не волновали. Она посвятила жизнь молитвам и восхвалению Создателя.
Как давно я састра Лиета? Голова моя шла кругом – как играть ту, о которой ничего не знаешь? Я взмахнула рукой, и в глазах у меня потемнело: я слишком переусердствовала с чародейством. Боль и изнеможение, пронзившие меня до костей, напомнили, что никакая я не састра Лиета, а Софи Балстрад.
Я чуть не лишилась чувств, попытавшись отойти от борта. Баллантайн метнулся ко мне, подхватил под руку.
– Что с вами?
Ошпарив его злым взглядом, я взяла себя в руки и отказалась произнести хоть слово.
– Она переволновалась, – пояснила Альба, внимательно оглядывая меня с головы до ног.
Догадалась ли она, что мое недомогание вызвано волшебством? Я так и не разобралась. А матросы, застыв в десяти ярдах, не спускали с меня глаз.
– Слишком чувствительная натура, все эти потрясения не прошли для нее даром, – продолжала ворковать Альба, беря меня за руку. – Я прикажу, чтобы вам принесли еду.
Силы покинули меня. Волшебство на пределе моих возможностей, чары, вытягиваемые прямо из воздуха, попытки защитить и корабль, и баркас выворотили из меня все жилы. Несмотря на все мои попытки продержаться, несмотря на все мое волнение за Теодора и Кристоса, я провалилась в сон, едва моя голова коснулась подушки.
Проснулась я лишь поздней ночью. Привычно плескались волны, омывая борта корабля, привычно звучали шаги стоящих на вахте матросов. Я села на кровати, немного дрожа от волнения и умирая от голода. Мне совершенно не хотелось идти на камбуз, но мой пустой желудок вздымался и опадал в ритме с морскими волнами, и я поняла, что если сейчас не поем, то мне станет плохо.
На цыпочках я прокралась на палубу, все еще смущаясь, что я ничего не понимаю ни в кораблях, ни в работе матросов, и страшась что-нибудь испортить. Конечно, разумом я понимала, что даже если и совершу какую-нибудь оплошность, вреда от нее будет не больше, чем от неровно проложенного стежка – вытяни нить из уже проложенной строчки, и вся недолга, начинай шить заново. И все же загадочные морские термины да и сам корабль немного пугали меня, и я, что уж скрывать, чувствовала себя здесь совершенно чужой.
А еще я так устала верить, что те, кто меня окружает, заботятся только о моих интересах. Я так устала от союзников, мне так не хватало друзей. Я скучала по Галатии, по ателье, по Алисе и Эмми. Скучала по подругам-пеллианкам, по нашим оживленным беседам о чарах и чародействе, по той сердечности и семейности, по тем традициям, которые нас всех объединяли и притягивали друг к другу.
Луна бледным светом омывала палубу: смягчились резко выступающие углы, спрятался в тень навевающий жуть такелаж. Кучка матросов уже не казалась такой враждебной, да и весь корабль выглядел более приветливым и дружелюбным, и мне привиделось, что еще чуть-чуть, и здесь, в ночной тишине, я наконец-то освоюсь с тросами и парусами так же, как когда-то освоилась с ниткой, иглой и тканями.
– Уже поздно, полночь, – произнес Баллантайн. Я не видела, как он подошел ко мне, но даже не вздрогнула. Голос его звучал бесцветно и бесплотно, под стать бесплотному лунному свету. – Они спят.
Он имел в виду моряков.
– Я проголодалась, – на одном дыхании прошептала я.
Он ничего не ответил, лишь прошел мимо меня на камбуз, махнув, чтобы я следовала за ним. На камбузе он достал толстый ломоть хлеба, сыр и, уложив все это на грубую, вырезанную из дерева разделочную доску, протянул мне.
– Если этого мало… – сказал он, с усмешкой глядя, с какой жадностью, словно на изысканную снедь, набросилась я на эти жалкие объедки.
Я с благодарностью кивнула ему.
– Вы пропустили ужин, – пожал он узкими плечами, скрытыми форменным мундиром, который он не снимал с тех пор, как мы отчалили от берегов Серафа.
Я поняла, что он ждет от меня объяснений.
– Понимаете, чародейство отнимает слишком много сил, – прошептала я с извиняющейся улыбкой.
– Зато работает, – кашлянул он. – И наш корабль, и баркас почти не пострадали. Мы получили парочку пустяковых трещин, которые уже заделали, – вот и все.
– На самом деле трудно утверждать, работают они или нет. – Ох, как же сложно найти подходящие слова, чтобы объяснить принципы чародейства! – От мощного бортового залпа они бы нас не спасли, но чуточку удачи тем не менее привлекли. Но я уверена – в конечном счете все решило ваше умелое руководство кораблем и командой.
– Едва ли, – вздохнул он. – И мое помилование – всего лишь временная отсрочка, не более. Как вы думаете, отсрочка – это тоже ваши чары?
– Возможно, – я отложила в сторону треугольничек сыра. – Однако мне кажется, в этом случае больше подействовали чары Альбы.
Мои слова не убедили его, но он задумался. Погрузившийся в размышления Баллантайн напомнил мне Теодора – то же усталое, искаженное тревогой лицо.
– Так или иначе, а мы выстоим, – улыбнулся он. – А теперь – обет молчания.
Заполненные тягостным безмолвием дни тянулись за днями. Моряки, словно коты, подкарауливавшие мышь, мерили шагами палубу. Их форма цвета морской волны ярким пятном выделялась посреди потемневших корабельных досок, и все же я не отваживалась много говорить и вообще высовываться из каюты. Укрывшись ото всех, я упражнялась в тонком искусстве владения чарами, которые вытягивала из воздуха. Мой старый способ наведения чар представлялся мне теперь чересчур грубым и совершенно неподходящим для того, что от меня ожидали. Мои чары, наложенные впопыхах на просоленные канаты и полинявшие паруса, поблекли из-за ветра и морских брызг. Конечно, иглой и ниткой я бы создала более прочные чары, но если я собиралась насыщать светом удачи расплавленное железо в формах или уто́к и основу в ремизке ткацкого станка, то должна была овладеть новой техникой колдовства.
Альба прошмыгнула ко мне в каюту как раз во время моих упражнений. Удерживая высоко над головой несколько прядей света, я сплетала их друг с другом и тихонько гнала к чаше с водой. Когда дверь отворилась, я швырнула солнечные нити прямо на пол.
– Мы вот-вот приплывем в Галатию, – сказала квайсианка. Я кивнула. – Как только сойдем на причал, я приложу все старания, чтобы отыскать нам другой корабль. Чем меньше мы пробудем в порту, тем лучше.
От удивления брови мои поползли на лоб.
– Порт до сих пор открыт, его удерживают незначительные силы Королевского флота. Пока что незначительные, – ответила она на мой невысказанный вопрос, – потому что сам город, все, что внутри городских стен, – в руках реформистов.
– Откуда вам это знать? – одними губами прошептала я.
– Послушала, о чем говорят моряки. Конечно, новости эти с душком, опоздали на несколько дней. Так что, возможно, все уже изменилось. Но в любом случае столичный порт не безопасен и не стоит в нем задерживаться.
Волнение Альбы передалось и мне, нам многое хотелось сказать друг другу, но тонкие стены кабины не дозволяли вести задушевные беседы – не хватало только, чтобы нас разоблачили.
Я вышла на палубу, перегнулась через борт и напряженно вытянулась, всматриваясь в береговую линию. Разрывая спутанную гущу зеленых лесов, к небу вздымались утесы, выглядывали крепостные стены. При виде родного города сердце мое учащенно забилось, я едва подавила желание закричать во все горло и потребовать, чтобы меня немедленно высадили на берег. Как там мое ателье? Хотя разве это важно теперь, когда в городе полыхает гражданская война? Как там Алиса и Эмми? Как там мои соседи, владельцы магазинчиков в нашем квартале? Как там пеллианцы, выбравшие столицу за те возможности, что она предоставляла, и теперь оказавшиеся в эпицентре военных событий?
Я отвернулась, в глазах моих сверкали слезы. Я любила свой город. Все, что я делала в эти месяцы, делала ради него. Ради него слагала горькую, мучительно-тоскливую песню. Как рыбы об лед бились мы с Теодором, чтобы сберечь его, но все пошло прахом – грянула война, и люди ценой собственных жизней встали на защиту домашнего очага.
– Порт, родной порт, – тихо сказал Баллантайн.
Я не слышала, как он подошел. Возможно, он стоял рядом уже довольно давно и видел, как взлетают вверх шпили городской ратуши, как вырастают крыши домов.
– Отсюда виден дворец, – продолжал он. – Когда мы входили в порт, я всегда смотрел на него, представлял моего дядю, а позднее – отца, воображал, как моя семья собирается в гостиной или в саду. Как только показывалась крыша дворца, все для меня в этом мире становилось на свои места. А сейчас – все по-другому, правда?
Я покачала головой. Мне захотелось обнять Баллантайна или хотя бы утешительно погладить его по руке, но я удержалась – састра Лиета не могла себе такого позволить.
Моряки высыпали на палубу.
– Как только войдем в порт, вы отправитесь с нами, – бросил один из них, высокий, темноволосый южанин: смуглый и дочерна загорелый, он явно больше времени проводил на палубе, чем в каюте.
Баллантайн кивнул и отошел от меня.
«Надежда-странница» уже причалила к пристани и свернула паруса, словно птица, сложившая крылья. Пока мы подплывали, Альба не отходила от меня ни на шаг. Я не отрывала глаз от палубы – лишь бы не видеть, как берут под стражу брата Теодора, как уводят его на суд, а может, и на казнь.
Прежде чем нам разрешили покинуть корабль, на борт поднялся Форсайт в окружении моряков. Я не поднимала глаз, сверля взглядом свои босые ноги, но отчетливо слышала, как он отдавал приказ об аресте. Когда Баллантайна под конвоем вели к сходням, я взглянула на него, и он слабо мне улыбнулся. Крик рванулся из моей груди, но застрял в горле. Баллантайна без особых церемоний повели по трапу, и не успел он бросить даже мимолетного взгляда на город, как был доставлен на палубу «Надежды-странницы».
– И ее тоже, – чьи-то руки сомкнулись на моем плече.
Мундир цвета морской волны коснулся моего серого платья. У меня душа ушла в пятки, я затравленно покосилась на Альбу. Потрясенная не меньше меня, она лишь смятенно качнула головой, когда возле меня вырос еще один моряк.
– Софи Балстрад, вы тоже арестованы.
Форсайт шагнул ко мне. Грохот его сапог эхом прокатился по палубе. Альба заслонила меня спиной.
– Ваше поведение недопустимо! – воскликнула она.
– Састра, я не могу арестовать вас. Арест достопочтимой сестры могущественного ордена и дочери высокородного патриция приведет к международному скандалу. Но предупреждаю вас – не вмешивайтесь!
– Я не позволю вам обращаться подобным образом с састрой моего ордена!
– Но эта женщина не имеет ничего общего с вашим орденом. Я с самого начала раскусил вас. Мы преследовали корабль, скрывающий трех беглецов – наследного принца, революционного вождя Кристоса Балстрада и эту ведьму.
– Так вы… – Ноги мои подогнулись, мне стало нечем дышать. – Так вы все знали? Но почему вы сразу не сказали об этом?
– Во-первых, – Форсайт положил руку на рукоять сабли, – я надеялся, вы приведете нас к остальным. Я полагал, у вас где-то назначена встреча или вас попытаются отбить. Я просчитался, и теперь от вас нет никакого толку. Ну а во-вторых, я не знаю, на какие колдовские злодеяния вы способны. Например, вы могли бы зачаровать команду или наслать на нас проклятие.
– Я на такое не способна, – с трудом выговорила я.
Он поднял брови, словно размышляя, стоит мне верить или нет. Впрочем, он и так все решил заранее.
– Вы арестованы. Вы обвиняетесь в организации заговора с целью свержения короля. Уведите ее, – приказал он морякам.
Вцепившаяся в мое плечо рука потащила меня по сходням. На трапе, балансируя одной рукой, я еле-еле удержала равновесие, и шальная мысль – а не броситься ли мне вместе с моряком-конвоиром в маслянистые воды – мелькнула в моей голове, но я отогнала ее прочь: нас либо сразу выловят, либо мне просто дадут утонуть.
Когда мы сошли на берег, я посмотрела на своего стража, но он отвел взгляд. Он меня боялся. Но смогла бы я причинить ему зло, если бы захотела? Я чувствовала, как вокруг меня расплывается черная магия, как она пульсирует, как жаждет вырваться на свободу. Смогла бы я наслать на него проклятие, как насылала на воду? Смогла бы уничтожить этого моряка, как уничтожила кувшинки? Получилось бы это у меня с такой же легкостью?
«Нет, – закричала я сама себе. – Так нельзя, это мерзко и гадко! Даже если бы я справилась с одним моряком, мне бы не хватило сил, чтобы проклясть в этом порту каждого моряка, матроса или солдата, подчиняющегося командам Форсайта. Даже если бы я вначале прикончила самого Форсайта».
Думая так, я презирала себя за то, что вообще начала думать о подобном, и за то, что открывающиеся передо мной перспективы напугали меня до полусмерти.
Щелкнул, нарушив мерную воркотню голосов вокруг меня, ружейный выстрел, и пальцы, сжимавшие мою руку, разжались. Я отшатнулась, решив, что моряк вскидывает мушкет, но вдруг почувствовала влагу на своей руке и заметила кровавое пятно на юбке. Моряк упал и остался лежать, жадно глотая воздух.
Кто-то закричал. Снова хлопнул выстрел, и еще один моряк повалился на пирс. Форсайт проорал какой-то приказ у меня за спиной, но я не разобрала слов. Я бросилась к толпе, беспокойно колыхавшейся в доке, но люди шарахнулись от меня прочь.
Чья-то рука вцепилась в меня мертвой хваткой. Я рванулась изо всех сил…
– Да тише ты! – шикнул на меня до боли знакомый голос.
Я пригляделась и содрогнулась – схвативший меня человек был одет не в форму цвета морской волны, а в обычную дерюгу.
Я подняла глаза – передо мной стоял Нико Отни.
– Пошли, – скомандовал он.
– Без Альбы не пойду. И без лейтенанта Вестланда.
– Монахиня уже у нас. Ну а Вестланд… – Нико покачал головой. – Вестланд на борту «Надежды-странницы». Надевай.
Он протянул мне широченный коричневый халат из льна, похожий на тот, который носили прачки, чтобы защитить свою одежду от мыльной пены и пара, и потащил меня в док, прямиком в толпу. Сорвав с меня монашеский плат, он швырнул его в воду: льняная ткань мгновенно промокла и затянулась тиной и грязью. От нашего пребывания здесь не осталось и следа, и белый плат превратился в еще одно никому не нужное тряпье, плавающее в мутных волнах порта.
Мы нырнули в аллею и быстро взбежали на холм. От крутого подъема перехватило дыхание. Из порта в город, скрытый от глаз отвесным утесом и крепостной стеной, вели всего лишь пара улочек и проходов. Один из стоящих на страже Красных колпаков приветствовал нас у подножия лестницы. Красный колпак – символ, суливший мне когда-то неисчислимые беды, теперь предлагал мне защиту и безопасность. За нашими спинами сгрудились остальные стражи, и мы с Нико направились к лестнице.
– Они знают, что получат хорошую трепку, если сунутся за тобой в город.
– Хвоста нет, – успокоил нас один из Красных колпаков.
– Отлично. Значит, они не заметили, как мы ускользнули из доков. – Нико протянул мне руку. – Добро пожаловать, мисс Балстрад.

60

Мой родной город с его магазинами, улицами и булыжными мостовыми казался мне знакомым и незнакомым одновременно. Жизнерадостно сияло солнце, но город молчал: не толкались прохожие, не кричали базарные торговки, не скакали и не играли в кольца дети. Война набросила покров молчания на позабытые на улицах тележки, на осколки выбитых стекол, на опаленные огнем камни и баррикады.
– Как только король провозгласил отмену реформ, мы немедленно возвели их, – сказал Нико, указывая на уродливые, но прочные баррикады. – И выгнали дворян из города, одного за другим.
Мы подошли к Площади фонтанов, и в мясной лавке, выходящей витриной на узенький проулок, повстречались с Альбой и несколькими соратниками и соратницами Нико. Мясницкие ножи исчезли со стен, и я даже подозревала, кто их забрал и как пустил в дело. Соратники Нико в основном носили красные колпаки, некоторые из соратниц – красные косынки. Других отличительных символов армия реформистов пока не имела. На паре зданий развевались на ветру красные стяги.
– Мы хотели казнить короля, но опоздали – он уже дал тягу.
Холодок пробежал у меня по спине: Нико ничуть не изменился, все такой же упорный и несгибаемый, напролом идущий к своим простым и ясным целям, готовый безо всякой жалости смести со своего пути любые преграды, даже короля.
– Насколько мы знаем, он отправился на юг, – сказала я.
– Роялисты окопались на юге. Если моряки не удерживали бы порт, город оказался бы полностью в наших руках.
– Значит, вы в блокаде? – спросила Альба.
Мы расселись на разномастных стульях вокруг стола, сделанного из широченной двери. Нико примостился на расшатанном табурете.
– Со стороны порта – да. – Он развернул карту, нацарапанную от руки на обратной стороне какой-то прокламации. – Но у нас есть выход к реке.
– Замечательно. Тогда по этой реке мы и уплывем из города как можно быстрее, – произнесла Альба, с трудом разбирая каракули на карте.
– Но-но, сестрица, поспешишь – людей насмешишь. – Нико свернул карту. – О том, когда вы уплывете, если вообще уплывете, мы потолкуем особо.
Ну конечно, как же без этого «если»! Я привалилась к стене, теребя край халата. Разве практичный Нико станет спасать нас просто так?
– Как ты узнал, что мы прибудем именно в этот порт? И что нам потребуется помощь? – спросила я, начиная издалека.
– Кристос сообщил нам, что плывет сюда с вами. Правда, он собирался прибыть в порт Хейзелуайта на серафском корабле, но так и не прибыл. Поэтому мы решили не спускать глаз с нашего порта и, если потребуется, помочь вам причалить в другом месте, но вместо этого пришлось помочь двум монашкам избавиться от вооруженной охраны. Скажи спасибо, что мы денно и нощно вели здесь наблюдение, иначе болтаться бы тебе на виселице.
– По обвинению в организации заговора с целью свержения короля, – согласилась я, выпрямилась и приосанилась. – Кто командует в городе? Единовластно ты или комитет?
– А ты и представить себе не можешь, что я могу командовать? – притворно ухмыльнулся Нико.
– Еще как могу, просто хочу удостовериться, с кем я имею дело – с командиром или диктатором?
– Ломака! – насупился Нико. – Я руковожу здесь военными действиями. Я – глава армии реформистов, если у этой армии вообще есть глава.
Альба фыркнула, но я предостерегающе покачала головой – с Нико шутки плохи.
– И чего ты от нас хочешь? – спросила я.
Нико махнул рукой. Женщины в льняных платьях и красных косынках, мужчины в рабочих блузах и красных колпаках поднялись и гуськом вышли из лавки.
– Я решил, что если ты держишь путь на север, значит, тебя что-то туда влечет. Да еще эта квайсианка… – Нико запустил пятерню в спутанные волосы, и капли пота упали ему на лоб. – Что вы задумали?
Я поджала губы и сухо произнесла:
– Я собиралась отправиться в Квайсет с Альбой. За мной по пятам идут убийцы.
– Ага… – хмыкнул Нико. – Будь дело в тебе одной, Софи, я бы тебе поверил – ты же эгоистка до мозга костей. По крайней мере была таковой в прошлую зиму.
Стиснув зубы, я не стала ему возражать.
– Но састра-сет Альба? Она истинный наш приверженец.
– Значит, вы знакомы… – медленно произнесла я.
– Тебе же известно, что я знал ее двоюродного брата. Так что – да, знакомы, – ответил Нико, скользнув взглядом по моему вытянувшемуся лицу. – Мы обменивались письмами, но, клянусь Святым Духом, ее помощь оказалась неоценимой!
– Да, – быстро сказала Альба. – Мы все это уже обсудили. Я извинилась перед Софи за… непредвиденный поворот событий, случившихся прошлой зимой, и за мое в них участие.
– Непредвиденный, да… – пробормотал Нико.
Искорка, сверкнувшая в его глазах, подсказала мне, что, возможно, поворот событий был не таким уж и непредвиденным. Находчивый и изобретательный, как и положено отпрыску иммигрантов, выросшему на галатинских улицах и всегда держащему нос по ветру, Нико Отни никогда не терял времени даром – ни прошлой зимой, ни сейчас.
– Но либо я ничего не понимаю в этом мире, либо састра-сет Альба никогда не станет участвовать в том, что рано или поздно не принесет выгоду нашему великому делу.
– Састра-сет Альба, – осторожно ответила я, – сторонница реформ и борец за права человека. Она хочет предложить мне покровительство в той мере, в какой это возможно.
– Састра-сет Альба, – в тон мне возразил Нико, – может сама за себя ответить.
– Софи, – вздохнула Альба, – я думаю, нет нужды скрывать что-то от Нико.
Я вытаращила на нее глаза: я не желала ни во что посвящать Нико, не желала, чтобы он использовал меня для своих целей!
– Я возвращаюсь в Квайсет, – продолжала састра-сет, – чтобы попытаться заключить союз с фенианцами.
– Фенианцами? – поперхнулся Нико. – Да у них и армии-то никакой нет.
– Зато есть промышленность. Простите мою прямоту, но вам явно не хватает военной формы. А эта нехватка наверняка отражает и нехватку оружия, снарядов и прочего, столь вам необходимого.
Нико сжал губы в тонкую линию.
– Мы обстоятельно обсудили это с Кристосом, – добавила монахиня, напоминая, что Нико здесь не один в поле воин.
– И ради этого вы едете в Квайсет?
– Там мне будет чуть… проще работать, чем в осажденном городе.
– Мы не в осаде.
Терпеливо скрестив на груди руки, Альба склонила голову и мягко обратилась к Нико, словно терпеливая мать к упрямому сыну, неумело катающему мраморные шарики:
– Порт – в руках вражеской армии. И как долго, по вашему мнению, осталось до полной осады? Армия роялистов стягивает силы на юге. Ваше положение довольно шаткое.
Нико отказался признать ее правоту, как работающий в порту грузчик отказывается признавать, что груженная доверху телега слишком тяжела для него, однако мигом смекнул, какую выгоду тут можно извлечь.
– И вы думаете, что сможете обеспечить нас флотом? Пушками?
– Я не думаю, я знаю – смогу.
– Хорошо, – кивнул Нико. – Отправляйтесь в Квайсет.
Я ждала продолжения, но все молчали.
– Я поеду с Альбой, – прервала я молчание.
– Ты-то ей там зачем? Да и фенианцам ты ни к чему – их влечет только к монастырским сундукам с золотом.
– Софи – что-то вроде национальной героини в Квайсете и Фене. Мне нужно, чтобы она улыбалась, приветственно махала и играла свою роль.
Отговорка, конечно, слабая и надуманная, но уж какая есть.
– Боюсь, я не особо преуспею в этой роли, – подпела я Альбе.
Нико пристально глядел на меня, словно оценивая меня заново, словно меняя свое представление обо мне.
– Что ж, в Средизимье ты оказалась не такой уж бесполезной для нас. Правда, пришлось тебя поуговаривать, но теперь-то ты согласна, что мы были правы, а?
Я глубоко вздохнула: запах паленого дерева и тлена обжег мои ноздри.
– Как ты и предсказывала, все окончилось кровавой баней, – равнодушно пожал плечами Нико.
– Я не утверждала, что вы правы, – возразила я. – Я лишь говорила, что оправдываются твои пророчества, но я никогда не соглашалась с твоими методами ведения войны и твоими моральными принципами.
– Моральные принципы! – Нико щелкнул ногтем по свернутой карте. – В этом ты права – когда мои товарищи гибнут на улицах, сражаясь с наплевавшими на закон дворянами, вопросы морали волнуют меня меньше всего. А что, новоиспеченная белошвейка желает поучить меня этике?
Нико не скрывал своей ненависти ко мне. В его глазах я до сих пор была разряженной в шелка и воротившей нос от эля швеей, когда-то отказавшей ему в помощи. У него имелись все основания не питать ко мне добрых чувств: многие его друзья сложили головы в вихре гражданской войны, я же вышла из горнила революции живой и невредимой. Бедный Нико, с жалостью подумала я.
– Я управляю светом и тьмой, уравновешивающим нашу Вселенную. Так что да, у меня есть моральные нормы, которым я следую.
Но следую ли я им до сих пор – вот в чем вопрос. Разве не использую я свое искусство в политических целях на потребу Кристосу и Нико?
– Вот это то, что нам нужно, – с внезапной теплотой произнес Нико. – Твоя подруга… она права – как долго еще мы продержимся? Если… то есть когда роялисты бросят на нас свою армию, нас зажмут здесь, как мышей в мышеловке. И это после того, как мы неделями, месяцами держали этот город! Мы до сих пор его держим, но роялисты не дают нам ни дня роздыху. Возможно, они мечтают ослабить нас и нанести окончательный удар.
У меня екнуло сердце. Я не хотела посвящать Нико в наши планы. Я не доверяла ему, я боялась, что, узнав правду, он совершит какой-нибудь отчаянный поступок.
– Клянусь, мы с Альбой обеспечим вас всем необходимым, – заверила его я.
– Нет, не пойдет. Лучше ты останешься здесь и нашлешь проклятие на наших врагов.
– Проклятие? – задохнулась я. – Нико, ты снова за старое? Я…
– К черту твои этические нормы! – Он треснул ладонью по столу. – Брось талдычить про них, они смехотворны! Теперь, когда мы глядим в лицо смерти, когда делу всей нашей жизни грозит уничтожение, не время рассуждать о морали!
– Я не могу! – закричала я. – Не могу взмахнуть рукой и наслать на них проклятие. Или ты надеешься, что я прокляну тюки с одеждой, вручу их им, а они станут ее носить?
– Нет, это же глупо, но…
– Но только на это я и способна. Ты хоть понимаешь, сколько сил и знаний ушло у Пьорда, чтобы подготовить ту дворцовую аферу с проклятием шали? Проклятие само по себе было лишь малым звеном. Самое большее, что я могу для тебя сделать, – это поехать вместе с састрой-сет Альбой.
– Ты поедешь тогда, когда я позволю тебе поехать! – завопил Нико.
– Не тебе приказывать мне, когда мне приходить и когда уезжать, – огрызнулась я.
– Здесь – мне. Может, кто-то из Красных колпаков и считает тебя легендой, но для большинства из них ты – предательница. Ты бросила нас, когда мы нуждались в тебе больше всего, ты сбежала в спасительный Сераф со своим любовником.
– Все было совсем не так!
– Знаю! – проорал Нико. – Я повелеваю армией, но не слухами. Они живут собственной жизнью и плевать хотели на мои приказы. – Он перевел дух. – Если у меня и были какие-то сомнения, ты не оставила от них и камня на камне. И все же тебе не стоило возвращаться. А потому, ради твоей и нашей безопасности, ты не уедешь отсюда, пока я не разрешу.
– Так разреши же скорее, я не могу долго ждать! – потребовала я.
Везде сопровождая принца, я кое-чему научилась – уверенный и властный тон порой творит чудеса и при этом ничего тебе не стоит.
– А придется, – горько усмехнулся он, вновь став неприступным и бесчувственным. – А до тех пор… потрудись на благо армии, докажи, что не сбежала тогда при первых признаках опасности.
Нико заколошматил в дверь, и на пороге возник мальчишка в красном колпаке.
– Отведи-ка ее в цейхгауз, пусть взглянет на наши мастерские… А вы, сестра, – обернулся он к Альбе, – можете ехать дальше.
– Без Софи я никуда не поеду, – отозвалась она.
Мальчик, поджидая меня, в нетерпении мялся у двери.
– Тогда оставайтесь с ней, – в сердцах плюнул Нико. – Ох уж эти женщины! Упрямицы почище ослиц!

61

Город, казалось, вымер. Мы шли за своим провожатым, мальчишкой по имени Фидж, мимо Площади фонтанов, мимо витрин заброшенных магазинов. Все эти магазины когда-то обслуживали великосветских вельмож и титулованных дворян, а где-то между ними притаился и мой магазинчик. Алиса и Эмми наверняка покинули его, как покинули свои заведения прочие владельцы. А вот и офис Лорда Монет, где я столько времени провела в бесконечных очередях. Теперь в нем разбили полевой госпиталь, и я подумала с мимолетной радостью, сравнимой с маленькой, отыгранной у войны победой, что лучшего предназначения для него сложно было и придумать в этом пораженном разрухой городе.
– Здесь велись самые ожесточенные бои, – рассказывал Фидж, когда мы миновали Площадь фонтанов. – Каменный замок хорошо охранялся, и его гарнизон защищался отчаянно. Нам никак не удавалось застать их врасплох, они все время были начеку, но один из наших пробрался внутрь и открыл дверь, ведущую из тоннеля на Речную улицу.
Я вздрогнула: лишь несколько дворян знали об этой секретной двери. Теодор посвятил меня в тайну, когда мы пытались предотвратить мятеж Средизимья.
– И ты знаешь, кто это был? – спросила я.
– Я так думаю, это был наш командор Отни, – светясь от гордости, поделился со мной догадками Фидж.
Искоса взглянув на Альбу, я покачала головой – надо же, у Красных колпаков нашелся загадочный союзник среди знати. Интересно, кто он. Может, Эмброз, подумала я, хотя о брате Теодора мы давно не получали никаких известий.
– Одним словом, мы напали на них в Каменном замке, выбили на улицу и вышвырнули вон из города.
Я бросила прощальный взгляд на старую крепость, на узкие щели бойниц и внушающие трепет высокие стены, завешанные красными флагами, трепетавшими на ветру истертыми краями.
Фонтан посреди площади был почти разрушен, вырезанные из камня фигурки оленей и лебедей – разбиты и обожжены. Вдоль витрин магазинов на ближайшей к фонтану улице стояли колодки – пыточные орудия, когда-то применявшиеся для воришек и прочих мошенников. Теперь им нашли новое назначение. Мне стало дурно, и даже Альба, побледнев, задрожала и отвернулась.
Закованные в колодках сидели мертвецы – мужчины и женщины, аристократы и аристократки в изодранных дождем и иссушенных солнцем одеждах – некогда тонких шелках и изысканных нарядах. Стена за их спинами была изрисована грубо намалеванными гербами вперемешку с непристойными поношениями. Люди же… Комок застрял у меня в горле, и меня чуть не вывернуло наизнанку. Мертвецы находились тут не меньше двух недель, они почернели и разложились, кожа их отслоилась, туловища вздулись, кости усохли, и бездыханные тела превратились в некое подобие жалких, бездарно вытесанных марионеток. Одного из них я опознала – Хардинголд. Его герб, два танцующих медведя, нещадно исказили, и теперь медведи болтались на виселице. Под гербом лежали еще два тела, но я не могла разобрать, принадлежало ли одно тело женщины в изорванном и заляпанном голубом шелковом платье Паулине.
– Вы их убили, а потом усадили здесь, словно кукол? Словно восковые фигуры? – сорвалась я на крик.
– Нет, мы их не… – Фидж вжал голову в плечи и, запутавшись в словах, начал заново. – Это такой способ наказания для тех, кто поддерживает роялистов.
– Создатель всемилостивый, – пробормотала Альба.
Я потеряла дар речи. Скользнув глазами по стене, я увидела еще один знакомый герб – Крестмонт. Под гербом, словно тряпичные куклы, валялись два тела. Крестмонт перехитрил самого себя, подумала я с тоской. Если бы он поехал на саммит вместо того, чтобы подстрекать к смуте, он бы остался жив. Искусная вышивка на его заляпанных грязью чулках приковала к себе мое внимание: предполагал ли он утром, когда подвязывал их, что его ждет жестокая казнь?
Мне хотелось рыдать горючими слезами: это не мой город, не моя Галатия, не мои друзья и соседи. Мои друзья не были способны на подобные злодеяния. Да, те люди выступали против реформ, они попрали закон, предали свою родину и, как я считала, заслуживали казни. Но не такой. Они не заслуживали пыток ради забавы палача, не заслуживали бесчестия ради увеселения толпы.
– Но почему так? – вскричала я.
– Командор Отни говорит, что есть два пути – либо присоединиться к нам, либо умереть. Третьего не дано. А это…
– А это наверняка доказало нравственное величие вашего правого дела, – бросила Альба. – Да помилуй вас Бог.
Фидж пропустил ее слова мимо ушей, я же взяла састра-сет за руку. Она крепко сжала мою ладонь в ответ.
– Командор Отни говорит, война есть война, – заупрямился мальчишка.
– Командор Отни сам затеял эту войну, – отрезала я, но отвращение, которое испытывала к Нико полгода назад, прошло – теперь я понимала, как тяжко ему приходится, как терзают его и неопределенность этой войны, и страх ее проиграть, ибо проигрыш означал его собственную безобразную смерть. – Аристократы, которых вы… казнили, в самом деле активно поддерживали роялистов? Никого не отправили на плаху только потому, что он – представитель знатного рода?
– Ясное дело, нет, – высокомерно вскинул голову Фидж. – Все делалось по-честному: схватили и судили.
Мне как-то мало верилось в справедливость подобного правосудия. Будь моя воля, я бы больше не задавала вопросов, но я должна была кое-что узнать.
– Брат принца Теодора, Эмброз, находился в городе, когда мы уехали на саммит…
– Ну и? – Фидж пнул попавшийся под ноги камень.
– Он ведь не среди тех, кто в колодках, верно?
Фидж побледнел.
– Если он за нас, то, разумеется, нет! Послушайте, мисс Софи, конечно, командору Отни за всеми не уследить, бывает, люди немного дают себе волю. Но мы и пальцем никого из королевской семьи не тронули, ясно?
От этого «мы»  меня передернуло: двенадцатилетний паренек не должен принимать участие в войне и казнях.
– Командор Отни не может знать всех погибших наперечет.
– Конечно, я понимаю, – произнесла Альба, – что во время войны нет времени вести списки погибших, но скорбящие не перестанут молиться за спасение душ умерших.
Озадаченный Фидж раздраженно пожал плечами и махнул в сторону кафедрального собора.
– А вот и наш цейхгауз.
– Простите мою невежественность, я не из Галатии, – молвила Альба, – но это место больше похоже на храм.
– Командор Отни говорит, от одного товарного склада толку больше, чем от всех этих фимиамов и божественных песнопений, вместе взятых. Он говорит, что Святой Деве Галатии пора засучить рукава – молитвами сыт не будешь.
– О, так он у нас теперь и философ, – пробормотала я, и мы вошли внутрь.
Внутри, в свете ярко горевших свечей, сновали и трудились люди. Мужчины разбирали старые мушкеты, чистили их, смазывали маслом проржавевшие замки́. Напротив них старики – и мужчины, и женщины – отливали свинцовую дробь: расплавленный металл выливался в формы, а одна из женщин, по виду слепая, вела тщательный учет получавшимся свинцовым шарикам. В центре собора, рядом с алтарем, с которого сорвали узорчатые покровы и больше не окуривали ладаном, зарывшись в рулоны льна, сидели и шили молодые женщины.
У самого алтаря, прислонившись к нему спиной, сидела Алиса. На коленях ее покоилась груда небеленого льна. Не замечая меня, Алиса проложила длинный стежок и закрепила его невообразимо сложным узлом. Ее подрядили на грубую поденную работу, не имевшую ничего общего с тем, что она делала в моем ателье. Теперь вместо изящных платьев и элегантных стежков, которые когда-то умело накладывали ее ловкие пальцы, она мастерила простые рубахи – временную форму для армии голодранцев.
Прежде чем я успела хоть что-то сказать, из бокового нефа вынырнула Эмми с катушками ниток и кривобокой подушечкой для булавок в руках.
– Софи! – закричала она, выронила подушечку, и та шлепнулась у ног Алисы.
Алиса вздрогнула, подняла голову и вдруг осознала, что Эмми смотрит прямо на меня.
– Как вас сюда занесло? – бросилась ко мне Эмми, но резкий окрик суровой пеллианки остановил ее посреди прохода.
– А ну, куда поскакала? Работать кто будет?
– Отвяжись от нее, Магз, – бросила Алиса, аккуратно отложила рубаху, которую шила, и поднялась.
Каких бы высот эта Магз ни достигла в армии Нико, со мной, легендой, ей было не тягаться. По собору пронесся взволнованный шепоток, работа замерла, и все уставились на меня. Я чувствовала себя одновременно и важной персоной, и мелкой сошкой, неуклюжей и все еще недостаточно великой, чтобы оправдать ожидания этих людей. Где-то в приделе храма заплакал ребенок.
– Алиса! – воскликнула я. – Как ты? А ты, Эмми?
Личина мифологической Софи отлетела прочь, и я снова стала сама собой. Альба, чтобы не смущать нас, отошла к одной из ниш, где когда-то возжигали свечи кающиеся грешники. Теперь ниша была пуста, не осталось даже подсвечников – они пошли на нужды армии.
– Все затрещало по швам в мгновение ока, – сказала Алиса, взяв меня за руку. – Я… Мы… Мы закрыли магазин и прятались до тех пор, пока не миновало самое страшное.
– Мне даже домой было не попасть, – охнула Эмми, – и я осталась у Алисы. Но сейчас все в порядке, – поспешно добавила она.
– А что с остальными?
Алиса поджала губы.
– Половина нашего района сгорела дотла. Даже страшно представить, сколько людей погибло в огне. От пушечных ядер, дубинок… Да отчего только не погибали!
– Пеллианский квартал восстание обошло стороной. Командор Отни почти не вел там бои против дворян.
«Командор Отни», отметила про себя я: если уж Эмми его так называет, значит, это звание приклеилось к нему навсегда.
– Но все наши друзья живы.
И тут в мою голову закралась еще одна мысль: может, не у меня одной Нико требует поддержки, может, он искал помощи у других чародеек из пеллианского квартала? Уж ему-то прекрасно известно, где их найти.
– Вения, Хеда, Лиета – они тоже работают здесь? – спросила я. – Нико просил вас накладывать чары?
Эмми с силой воткнула в подушечку найденную булавку.
– Мы сделали несколько табличек для наших друзей, но большинство галатинцев считают наше мастерство суеверием. Командор Отни говорит, нет ничего зазорного в том, чтобы зачаровывать таблички для попросивших об этом, но насильно вводить пеллианские традиции в армию галатинцев он не собирается. Я думаю, Вения и Хеда трудятся в прачечной, а Лиета – на кухне в госпитале.
Звучало правдоподобно: Нико был бы счастлив использовать чары в своих целях, но вовремя сообразил, что галатинские солдаты не станут таскать с собой тяжеловесные глиняные дощечки.
– Я не уверена, но, возможно, брат Теодора, Эмброз, все еще в городе. Не слышали о нем?
Эмми покачала головой, Алиса пожала плечами.
– Я ничего о нем не слышала. Полагаю, командор Отни не преминул бы оповестить либо о том, что он перешел на нашу сторону, либо о том, что его казнили.
– Значит, Нико сам ничего о нем не знает. Ну а ты, Алиса? Признавайся, ты же никогда не была ярой сторонницей революции. Что случилось?
– Вы сами видите, что тут творится. И неважно, кто ты – из народа или дворян. Сколько повешено на стене, сколько растерзано толпой за помощь врагам… – Алиса взглянула мне прямо в глаза. – Ты либо с Красными колпаками, либо предатель и шпион – и тогда тебе не уйти от расправы. Отни не давал прямого приказа убивать предателей, но он никого и не останавливает.
– А ты работала на меня… – тяжело вздохнула я.
– Это не имеет никакого значения, – солгала Алиса.
– А еще вся еда, которая была в городе, теперь в руках Красных колпаков. И чтобы получить свой паек, ты обязан работать. – Эмми прикусила губу. – Пока порт захвачен Королевским флотом, это единственная возможность не умереть с голоду. Сухопутные перевозки затруднены – роялисты наседают на нас с юга.
Я подавила тяжкий вздох: город отрезан почти от всего мира, продовольствия не хватает, солдат профессионалов вербуют из уличных бойцов – просто чудо, что Нико так долго удерживает столицу.
– Одним словом, – Алиса взяла в руки недошитую рубашку и вновь принялась за работу, – любыми способами избегайте неприятностей, но если они таки вломятся к вам в дом, докажите, что нужны новым властям. По крайней мере заработаете себе на кусок хлеба.
– Давайте я вам помогу. – Я взяла в руки иглу с вдетой в нее ниткой.
Но только я сделала первый стежок, как воздух вокруг задрожал, пол завибрировал, и храм содрогнулся от отдаленного грохота пушки.
– Это еще что?
– Снова стреляют из мортир по дальней крепостной стене, – откликнулась Эмми. Только сейчас я заметила глубокую морщину, залегшую между ее бровей, – морщину, которой там раньше не было.
– Здесь мы в безопасности, – успокоила меня Алиса.
Я растерянно оглядела своих бывших помощниц: они продолжали шить, словно ничего не произошло, словно мы до сих пор находились в ателье, словно в их руках трепетал шелк для нового платья, за окном сияло солнце, а грохот пушек был ничем иным, как воплями, доносившимися с улицы, где лудильщик мутузил оборванца.
– И так почти всю неделю, – сказал Эмми. – Роялистов прогнали из города, но они до сих пор обстреливают нас из легкой артиллерии.
– Из легкой  артиллерии? – запинаясь, повторила я.
– По крайней мере я так поняла, – скривилась в усмешке Эмми. – Я просто повторяю слова ребят из патруля.
В собор ворвался взволнованный Фидж.
– Командор Отни приказал вам немедленно явиться к нему! – выпалил он.
Альба поднялась и подошла к нам.
– Монахине сказано остаться тут.
– Значит, я не могу пойти с вами?
– Командор Отни…
– Не пожелал меня видеть… Хорошо. – Альба присела рядом с Эмми. – Я останусь в компании этих дам.
Мы переглянулись, и я поняла: ничего, что здесь будет происходить, не ускользнет от взгляда састры-сет, она обязательно научится чему-нибудь новому – сестра Альба никогда не теряла зря времени и из всего извлекала пользу.
– Куда мы идем? – спросила я Фиджа.
– К стене. Отни говорит, вам там самое место.

62

К Фиджу присоединились двое мужчин с мушкетами: если бы не красные колпаки, я бы приняла их не за поставленных под ружье солдат, а за обычных докеров. С другой стороны, заряженные мушкеты – смертоносное оружие как в руках воинов-профессионалов, так и в руках простых рабочих. Да и посыл Нико был мне теперь кристально ясен – он больше не просил меня ни о чем, он мне приказывал.
Город, как и прежде, был пустынен: выбитые окна, сожженные дома. На маленькой площади невдалеке от общественных садов покачивалась виселица, и я отвернулась, только бы на нее не смотреть. Чем ближе мы подходили к крепостной стене, окружавшей город, тем тоскливее становился окружавший меня пейзаж: зияющие раны в булыжных мостовых, оставленные пушечными ядрами, сгоревшие дотла и разрушенные кварталы рвали мое сердце в лоскуты.
– Здесь стояли дома. Люди…
– Большинство перебралось поближе к центру, там спокойнее, – ответил Фидж.
– Большинство… – Я покосилась на солдат, чеканящих шаг по бокам, на Фиджа, семенящего рядом, только бы не отстать. – А ты? Твоя семья в безопасности?
Один из мужчин заметно вздрогнул и вытаращился на меня, недоумевая, с чего вдруг эта самая Софи Балстрад снизошла до подобных вопросов. Кем же он меня вообразил – предательницей, ведьмой или капризной принцессой?
– Они живут рядом с Площадью фонтанов, – охотно сообщил Фидж. – Магазины мы превратили в склады и общежития. Там никому ничего не угрожает, зуб даю.
– Надеюсь, что так, – отозвалась я, глядя на перевернутый и разрубленный для растопки стул, валяющийся посреди чьей-то бывшей гостиной.
Нико встретил нас на улице: щербатая мостовая скалилась вывороченными камнями.
– Молодчина, Фидж, ступай отдохни.
– Я могу остаться, сэр, если хотите, и поработать посыльным.
Нико растроганно улыбнулся и потрепал мальчика по плечу.
– Нужды нет. Иди поспи.
Фидж умчался прочь, и Нико поманил меня к себе. Солдаты никуда не ушли, они стояли у меня за спиной, причем так близко, что я чувствовала запах ружейного масла.
– Взгляни, – сказал Нико. К отчаянию в его голосе примешивалась надежда.
Я посмотрела на склон холма, уставленный баррикадами. Эти баррикады возводили более тщательно и продуманно, чем те, что попались мне на глаза в городе, и своей скрупулезной работой они напомнили мне террасы в диких садах Серафа. У меня кольнуло в груди, когда я увидела, что одна из баррикад раскурочена из-за недавно попавшего в нее снаряда, каменные плиты вокруг нее усеяны щепой, а санитары несут на носилках раненого солдата в госпиталь на Площади фонтанов.
Когда они подбежали ближе, я разглядела осколки дерева, впившиеся в тело несчастного, его залитую кровью рубашку. Раненый кричал от каждого толчка, от каждого подрагивания носилок, но я заставляла себя смотреть в его искаженное болью бледное лицо и не отводить от него глаз.
Нико остановил санитаров и быстро, молча сжал ладонь искалеченного мужчины. Я не слышала, что он ему прошептал, но видела, как преобразилось лицо раненого: солдат решительно сжал губы и стоически замолчал. Нико отпустил санитаров и, крутанувшись на каблуках, обернулся ко мне.
– Итак, ты все видела. Что ты можешь для нас сделать?
– Что я могу? – ошарашенно пробормотала я.
Наверное, я могла бы создать защитные чары для этих шатких баррикад, добавить немного удачи. Но это даст им пару часов, не больше: даже если канониры несколько раз промахнутся, баррикадам не устоять под продолжительным огнем.
– Ты притащил меня сюда, чтобы… – запнулась я. – Если бы я могла хоть что-то сделать для этого несчастного, уменьшить боль, я бы сделала.
– Так сделай! – взревел Нико.
Я взглянула на него и увидела перед собой усталого, истерзанного человека, который больше не в силах выносить страдания окружавших его людей. Одна лишь непоколебимая верность революционным идеалам поддерживала его, помогая принимать жестокие, но столь необходимые решения.
Поблизости ахнула пушка. Ее низкий гулкий рокот эхом отозвался в моем бешено колотящемся сердце. Круглое ядро вспахало изрытый снарядами клочок земли невдалеке от стены.
– Поверь мне, Нико! Если бы я могла хоть чем-то помочь прямо сейчас, я бы преступила все свои правила и запреты. Но я не могу.
– Можешь. И сделаешь. Ты моя последняя надежда! – с отчаянием вскричал он и указал на солдат, вскинувших мушкеты: – Я заставлю тебя. Я смогу.
– Как ты собираешься меня заставить, Нико?
– Целься в нее!
– Так ты ничего не добьешься! – Объятая ужасом, я уставилась в дула изъеденных ржой мушкетов. Ах, если бы на мне были защитные чары, они бы наверняка заклинили кремнивые замки́, и ружья дали бы осечку. – Да, я могу использовать магию, чтобы помочь вам, но не здесь. Не так. Выслушай же меня!
– Если не сейчас, то когда? Время раздумий прошло. Либо ты с нами, либо против нас. А если ты против нас, значит, ты – предательница.
Он глубоко вздохнул и отступил на шаг.
– Курок – на взвод!
Щелкнули курки, солдаты недрогнувшими руками взяли меня на прицел.
– Да, ты прав, я – твоя последняя надежда, – сказала я, прилагая все усилия, чтобы голос мой звучал твердо. – Я отправляюсь с Альбой не просто за тем, чтобы снабдить вас оружием и мундирами, но чтобы заколдовать их, дать вам неоспоримое преимущество: военную форму с защитными чарами, прицельно стреляющие ядра – все, что смогу.
Нико замер и долго и пристально смотрел на меня.
– Убрать мушкеты, – наконец скомандовал он. – Откуда мне знать, что ты не лжешь, что ты вернешься сюда со всем обещанным?
– Просто поверь мне, Нико, – взглянула на него я, но он отвел глаза.
– Мне как-то сложно тебе верить.
– Знаю! – засмеялась я – горько, надсадно. – Знаю. У нас с тобой не заладилось с самого начала, верно?
Нико дернул штык, висящий у него на ремне, – один раз, второй, третий.
– Пора заканчивать с этим, Нико. В твоих же интересах отпустить меня и Альбу.
Он окинул меня тревожным изучающим взглядом. Как же ему хотелось быть таким же, как Пьорд, – уверенным в себе, выдающимся махинатором! Но Пьордом он не был – не хватало врожденного таланта. Зато он был другим – толковым, порывистым галатинским докером, отпрыском пеллианских мигрантов, который так же, как я, быстро приспосабливается к любым обстоятельствам.
– Не пытайся быть им, – внезапно сказала я. – Пьордом. Из него никогда бы не вышло такого военачальника, как ты. Он запутался в хитроумных планах, как в паутине. Забудь о нем.
Нико вздернул брови и ничего не сказал. Да я и не ждала от него ответа.
– Значит, вы с Альбой снабдите нас оружием и всем необходимым?
– Да. Мы подготовим армию, которая выиграет войну. Вам не придется героически умирать, зная, что вы проиграли.
Нико кивнул.
– Хорошо. Мои ребята выведут вас из города прямо к реке. На севере страны все тихо, вы без особых хлопот доберетесь до Квайсета.

63

Чтобы покинуть город, нам не пришлось прибегать к уловкам и хитростям. Я просто переоделась в простенькое просторное платье, одолженное мне Алисой, и сдержанно попрощалась с моими помощницами. Избавившись от квайсетского наряда, я вышла в город вместе с Альбой и Нико. Война провела четкие границы между двумя сражающимися армиями, между территориями, принадлежащими той или иной воюющей стороне. Как ни странно, но в этом хаосе я чувствовала себя как рыба в воде: наконец-то под моими ногами оказалась твердая почва, наконец-то я точно знала, кто мне друг, а кто – враг.
– От реки до границы Квайсета – рукой подать, – сказала Альба, когда мы вместе с Нико продумывали маршрут. – Паломники этот путь проходят пешком, так что и мы сможем.
– И вас, как тех паломников, по дороге ограбят и изобьют, – фыркнул Нико. – Ну уж нет. На севере река впадает в море, и даже на небольшой лодке можно добраться до квайсетского порта. Конечно, при условии, что у вас есть деньги.
– Деньги у нас есть, – ответила Альба. – А в Афенстриде нас ожидает помощь. Но как быть с Королевским флотом Галатии?
– В основном он весь сосредоточен здесь, так что устье реки свободно. Пока что им не под силу контролировать все побережье.
– А патрули? – спросила я.
– Патрули почти бесполезны – слишком протяженная речная полоса, – покачал головой Нико.
– Бесполезны или нет, но они все равно патрулируют берег. Кроме того, морское путешествие также полно опасностей, – улыбнулась Альба. – Мы попадаем в зависимость к чужим людям, а кто знает, насколько они порядочны! Можем ли мы довериться человеку, которого наймем?
– Вполне, – ответил Нико. – С вашими-то средствами и с нашими-то друзьями, мы найдем вам надежного капитана.
– Не стоит забывать, что время поджимает, – добавила я. – А путешествие по морю, надеюсь, вы со мной согласитесь, намного короче. Чем быстрее мы покинем Галатию, тем быстрее начнем снабжать вас всем необходимым.
– Верно, – ухмыльнулся Нико. – А вы, сестра, наверняка заметили, как остро мы нуждаемся в помощи.
Альба скупо кивнула: то ли ее обуревали сомнения в безопасности предстоящего морского вояжа, то ли она не особо доверяла внезапно смягчившемуся Нико и его надежному капитану. От таких вот наспех состряпанных союзов недалеко и до беды. Если бы не нужда, Альба вряд ли бы согласилась на подобную авантюру.
Нико самолично проводил нас до расположенных на берегу доков. До войны ими почти не пользовались: приплывавшие по реке суда просто сгружали здесь свой груз и брали на борт пассажиров, стремившихся в другие города и время от времени в Квайсет. Суда были небольшие и управлялись мускульной силой гребцов, которые и направляли их вверх или вниз по реке. Старая ломовая лошадь, работавшая тут чуть ли не испокон веку, плелась нога за ногу, волоча с берега на берег паром. Вращался ворот, наматывался канат.
С парома сошел фермер, сгрузил на землю мешки с ранним картофелем и зеленью – скудные дары неплодородных северных земель. Он равнодушно таращился на нас, пока Нико вполголоса ругался с владельцем ялика.
– Он хочет больше денег, чем предлагает ваш друг, – резюмировала Альба, наблюдая за их разговором.
– Я бы не стала называть его моим другом, – возразила я. – Но, вероятно, вы правы. Желаете вмешаться?
Альба, облаченная в свою серую рясу, скрестила на груди руки и чуть склонила голову. Невзирая на протесты Нико, она по-прежнему была в монашеском головном платке. Альба величественно подплыла к спорщикам, и вскоре между ними установились мир и согласие. Я завидовала ей: завидовала неисчерпаемой сокровищнице ее ордена, завидовала изяществу, с которым она прекращала любые разногласия.
Мы быстро, как и полагали, доплыли до моря, и в устье реки нас встретил гостеприимный порт. Галатинские корабли еще не перекрыли речные проходы к гавани, в противном случае роялисты уже выиграли бы войну. Если и главный порт, и гавань оказались под прицелом Королевского флота, который перерезал бы морские поставки продовольствия и оружия, роялисты, будь у них хоть какие-то головы на плечах, смогли бы подойти к городу со стороны суши и осадить его. Галатия оказалась бы в блокаде, и мы потерпели бы сокрушительное поражение. Пока же оставалась надежда, что Теодор и Кристос на юге успеют сформировать и подготовить действующую и боеспособную армию.
Во время нашего короткого плавания Альба писала письма, подсчитывала деньги и составляла загадочные таблицы. И хотя я считала, что достаточно поднаторела в финансовых вопросах, когда вела бухгалтерию своего магазина, сложные и запутанные экономические выкладки Альбы, все эти риски, инвестиции и выплаты были выше моего понимания. Если фенианцы заключат с нами договоры, кому и сколько мы будем должны? Во сколько обойдутся нам литейные цеха, ткацкие фабрики и верфи? Насколько следует сократить инвестиции в одно предприятие, чтобы вложиться в другое (ведь даже глубокие сундуки ордена Золотой сферы не бездонны)?
Альба исписывала листок за листком в нашей каюте, я же, пока двое матросов занимались своими делами и гребли веслами, примостилась в одиночестве на корме и вновь принялась вытягивать пряди света из воздуха, не прибегая к помощи нити или музыки. Чем дольше упражнялась я в мастерстве долгим летним днем, тем яснее мне становилось, как нелепы и смешны были мои потуги наложить чары на серафском корабле. Если мои ровные стежки, напоенные светом скрупулезно созданных чар, притягивали защиту, любовь, богатство или здоровье, то неряшливое колдовство, в спешке наложенное на паруса брига, лишь с огромной натяжкой можно было назвать чарами на удачу.
Я должна была научиться лучше управлять чарами и подчинять их своей воле, и я, не жалея сил, сплетала из нитей света изящные спирали и завитушки, а потом рассеивала их в воздухе. Если я не зачаровывала ими какой-нибудь физический объект, они быстро тускнели, и волшебный свет возвращался обратно в эфир. Набивая руку в новом для меня способе создания чар, я отвлекалась от снедающей меня мысли – верно ли я поступаю, практикуя подобную магию.
Я не заметила, когда мы пересекли морскую границу Квайсета, но на рассвете, когда пошел второй день нашего пути, вдали показался Афенстрид.
– Есть в этом названии нечто фенианское, – сказала я, когда Альба указала мне на пока еще размытые пятна крепостных башен и стен.
– Разумеется. Я же рассказывала вам, что Фен основан колонистами Квайсета. Со временем их язык немного изменился, но до сих пор квайсы в состоянии понять фенианцев и наоборот. – Альба в нетерпении всматривалась в приближающийся берег. – «Фен» означает «камень». Всего-навсего. Тяжелый, непрошибаемый и все же достаточно ценный камень.
– Обнадеживающе, ничего не скажешь.
– Если камень обратится против вас, вы его не перешибете. Но если он станет вашим союзником, вы от этого только выиграете.
И Альба поспешила в каюту, чтобы успеть собрать бумаги раньше, чем мы прибудем в порт.
Я ожидала увидеть тихую рыбацкую деревеньку или запущенный городок, которые часто попадались нам на юге Галатии, но Афенстрид ничем не походил на галатинские города с обветшалыми доками и складами, наоборот – его шпили из белого известняка и разукрашенные орудийные башенки мягко сияли, выступая из-за опрятных и чистых доков, которые окружали высокие каменные стены, облицованные сланцем.
Две монахини в таких же, как у Альбы, рясах поджидали нас в конце причала. Белые монашеские покровы разительно отличали их от торговцев и купцов, даже летом предпочитавших серые, черные и темно-синие цвета в одежде. Квайсы не кичились своим богатством, однако не особо его и скрывали: легкие шерстяные костюмы торговцев были выкрашены изумительной и явно дорогой краской, шелка казались воздушными и невесомыми, а декольте, манжеты и воротнички были отделаны замысловатой черной вышивкой.
Поприветствовав сестер поцелуем и стремительным речитативом на квайсетском, Альба представила меня. Окинув меня проницательным взглядом, сестры кивнули – по-видимому, они обо мне и так уже все знали. Мы сели в карету и отправились в дорогу, которая заняла у нас почти весь долгий летний день. Утомленная бесконечными опытами с магией, которые я проводила на борту лодки, и не владея языком, чтобы объясняться с сестрами, я отвернулась к окну, наблюдая, как город сменили сочные луга и ослепительно-зеленые рощи стройных берез. Когда мы остановились перекусить в узкой горной долине, стало понятно, почему Альбе так не терпелось покинуть Сераф: здесь, в окружении изумрудного мягкого мха и напевного, кристально чистого ручейка, даже я почувствовала себя принцессой из сказки.
Я помотала головой, отгоняя от себя наваждение – сейчас, когда в Галатии, до которой от этого идиллического леса рукой подать, полыхает огонь пожарищ, разожженный с моей помощью, не время для сказок. Но если здесь, в Квайсете, можно сочинить счастливый конец для галатинской истории, я должна разбиться в лепешку, но его сочинить.
На закате дня, когда в свете клонящегося к горизонту солнца тени стали гуще, а острые верхушки деревьев приобрели мягкость и плавность, мы подъехали к монастырю ордена Золотой сферы. Я ожидала увидеть мрачную и безликую, как монашеские одежды, обитель, но вместо этого взору предстали светлые кельи, библиотеки и часовенки из бледного дерева с огромными арочными сводами и высокими окнами, привечающими солнечный свет. Казалось, монастырь – продолжение леса и растет так же, как и деревья, обнимающие его стены из белого камня.
– Вы, должно быть, очень устали, но я хотела бы, чтобы вы кое-что увидели, прежде чем отправитесь спать, – сказала Альба.
Наши спутницы легко поклонились и исчезли в ближайшей келье.
– Монастырь построен сотни и сотни лет назад, – продолжала Альба. – Трудно поверить, правда? Хотя мы, разумеется, поддерживаем его в идеальном состоянии. Самое старое здание – это базилика, она находится в центре монастыря. Ее создали во славу Всевышнего около пятисот лет тому назад. Прошу вас – взгляните на нее.
Я и в самом деле была ужасно утомлена, но спокойствие и красота монастыря прибавили мне сил, и я последовала за Альбой туда, где в центре расходящихся концентрическими кругами зданий располагался внутренний дворик с кафедральным собором из известняка. Не столь величественный, как галатинский храм, он был не менее прекрасен. Я шагнула вперед, созерцая, как уходящие лучи солнца быстро скользят по куполу храма и арочным окнам, и у меня перехватило дыхание.
Свет, что видела я, не был светом закатного солнца. Светилась сама базилика, светились ее деревянные врата. От храма исходил ореол умиротворения и доброты. Чувствуя свою нерасторжимую связь с этим ослепительным светом, я вошла внутрь и чуть не потеряла сознание, когда он нежно коснулся моего рукава и замерцал у меня в волосах. Свод базилики лучился загадочным сиянием и блеском. Тонкие деликатные бороздки чар покрывали даже свинцовые переплеты окон, набрасывая на них волшебство, как прозрачную бесплотную вуаль.
Я провела рукой по оконной раме. Магия, словно набежавшая волна, омыла мои пальцы и отступила. Пальцы мои задрожали.
– Когда-то сестры совершали здесь таинства, – тихо сказала Альба.
Я вздрогнула – я совсем позабыла о ней, но в то же мгновение пришла в себя и вспомнила, что чародейство противно культуре квайсов, что в Квайсете ненавидят и презирают магию – и как же тогда объяснить увиденное мною? Я вспомнила, что Альба знает обо мне и моих чародейных способностях гораздо дольше, чем я ее знаю, но до сих пор она ни слова не сказала о живительном волшебном свете. Я вспомнила, что союзники – это не друзья, и доверять им не следует, и как только нас начинает точить червь малейших сомнений, это доверие необходимо проверять особенно тщательно.
– Вы не удосужились рассказать мне об этом.
– Чтобы это понять, надо увидеть собственными глазами.
– И все же вы могли мне сказать. Хоть что-нибудь. Вы… Вы видите этот свет, правда?
Альба торжественно кивнула.
– Годы и годы ушли у меня на то, чтобы научиться хотя бы чуть-чуть его воспринимать. Мои способности к чародейству очень скромны. Если бы я, как и положено монахине, не проводила долгие часы в молчании и молитвах, я бы никогда не увидела его.
Я раздраженно махнула на нее рукой – замолчите. Я не могла сорваться на гневный крик в этой умиротворяющей, осененной золотым светом тишине базилики.
– Но вы же видели, как я накладываю чары, – прошипела я.
– Да, на корабле, – подтвердила она, даже не подумав извиниться.
Мне стало нечем дышать. Я ничего не понимала. Все навалилось на меня столь внезапно и стремительно: и эта бездонная магия, и этот ошеломительно чудесный свет, что я понимала только одно – я ничего не понимаю. Зачарованная музыка в Серафе изумила меня, но то, что я увидела здесь, потрясло меня до глубины души.
– Тогда-то я и укрепилась в мысли, что необходимо привезти вас сюда. Что с вашей помощью мы намного быстрее воплотим в жизнь наши планы с фенианцами. Вы творите чудеса, о которых я могу только мечтать.
Только не это, тяжело вздохнула я. Хватит, я сыта по горло великими планами и на меня, и на мое чародейное искусство.
– А таинства совершаются здесь до сих пор?
– Вам известно, что на сегодняшний день чародейство в Квайсете запрещено, но когда-то оно допускалось за закрытыми дверями монастырей – там, и только там, но не во внешнем мире. Однако отцы Церкви начали страшиться его могущества. И вот, когда произошел раскол, чародеев арестовали. Разумеется, волшебники из ордена Золотой сферы пострадали особенно тяжко. Тем, кто решил покончить с чародейством, разрешили вернуться, но при условии, что они поклянутся молчать. – Альба провела рукой по золоченому переплету окна. – Эту клятву у них вырвали вместе с языками.
Я содрогнулась.
– Мне здесь не место, – прошептала я. – Мне не стоило сюда приезжать.
– Раскол произошел столетия назад. Но до сих пор, если в семье рождается девочка, способная узреть божественный свет Создателя, ее отправляют сюда. Мальчиков отсылают в другой орден, в братство. Отцы нашего ордена ездят по монастырям и подвергают детишек испытаниям. В Средизимье в алтаре проводится особая служба – Святое причащение, на котором и выясняется, видят дети свет Создателя или нет. Орден Золотой сферы берет таких детишек под свое крыло, бережет их и охраняет, и дети воспевают славу Создателю, наделившему их настолько могущественным даром, что отцы Церкви повергаются в трепет.
Я вновь прикоснулась к стене. Я почувствовала свет, я увидела, как он наполняет собой каменную кладку и известковый раствор. Это не были хлипкие чары на удачу, которые я создавала на корабле. Эти чары были прочными и долговечными, они защищали и даровали терпение и стойкость.
– И чары не угасали с тех пор, как построена базилика?
– Да, все пять сотен лет, – ответила Альба. – И за эти пять сотен лет базилика не развалилась, не потребовала ремонта. Ей нипочем град и снег, не страшны громы и молнии. Если дверь на запоре, снаружи никому ее не открыть.
– Вы ведь привезли меня сюда не только для того, чтобы я помогла вам установить контакты с фенианцами?
Полной грудью я еще раз вдохнула красоту окружавших меня чар, отдавая дань бесподобному мастерству тех, кто их создал, тех, кого их творение пережило на века.
– Если вы возродите чародейное искусство среди моих сестер, вы получите в распоряжение настоящую армию Света.
«И вы тоже», – мысленно добавила я. Похоже, Альба много выигрывает от союза со мной: как только орден Золотой сферы подготовит чародеев для Галатии, волшебники Квайсета снова поднимут голову, и никто не сможет держать их в узде. Но как быть с черной магией? Думаю, этот вопрос стоит отложить. Пока главное одно – на моей стороне союзник, который поможет мне создать армию для Галатии.
– Састра-сет, – маленькая девчушка – глаза долу, волосы тщательно убраны под тяжелый белоснежно-белый монашеский плат – протянула Альбе потрепанный мятый конверт.
Альба взяла его, строго сказала девчушке: «Ва’рит-ма. Рит-на  Софи», и протянула письмо мне.
– Это вам. Мы не собираемся просматривать вашу переписку.
Бумага истерлась, печать расплылась, но я мгновенно узнала почерк Теодора, как мгновенно бы узнала его лицо в толпе или его руку в своей ладони. Я сломала печать и осторожно, словно бесценный артефакт, каким оно, собственно, и было, развернула письмо.
– Они живы, – выдохнула я.
Теодор и Кристос благополучно добрались до Хейзелуайта и присоединились к слабеющим силам армии реформистов.
«Даже одного из нас хватило бы, чтобы поднять их моральный дух, но вместе, не забывая и о Нико Отни в столице, мы олицетворяем собой необоримую силу, которая приведет их к победе , – писал Теодор, и мне казалось, я слышу его сдержанно-уверенный голос, вижу его одухотворенное лицо. – Мой отец отказался вести переговоры, но, согласись он на них, боюсь, роялисты не допустили бы ничего подобного – они просто заточили бы отца в темницу и действовали бы дальше по своему усмотрению. А потому нам остается одно – драться. Сайан уже приступил к военной подготовке рекрутов, обучает их основам ведения боя и тактике, одним словом, полностью оправдывает возложенные на него ожидания. В то же время наши диверсионные отряды на юге постоянно совершают нападения на роялистов. Так называемые «лисы» Сайана умудрились захватить военный обоз с репой и порохом». 
Я глубоко вздохнула, снова обретая надежду.
«Еще совсем чуть-чуть, и мы дадим роялистам открытый бой. И вот тогда, любовь моя, нам потребуется твое светлое чародейное искусство. Нам потребуется амуниция, порох, ядра и пушки. Нам потребуется флот. Я верю – с твоей помощью мы получим все, чтобы выиграть войну». 
Руки мои больше не дрожали, золотая цепочка на запястье не позвякивала. Теодор верил в меня, Теодор налагал на меня обязанности, он придавал моей жизни смысл.
Жизни моего брата и моего возлюбленного висели на волоске. Кристос и Теодор ждали меня, ждали, когда я вступлю в битву, которую я одна и могла выиграть.
«Я люблю тебя»,  – приписал он в конце простые, безыскусные слова, выразившие все. Я сложила письмо и спрятала его в карман. Это послание, не колдовское и не волшебное, казалось мне настоящей чарой на удачу, и я не собиралась разлучаться с ним ни на минуту.
– Что ж, тогда начнем, – сказала я решительно, обернувшись к Альбе. – У нас очень мало времени.
И я еще раз погладила зачарованный, заложенный моими предшественниками камень в стене базилики – краеугольный камень моего будущего великого строения.

Благодарности

Спасибо всем – за ваши знания, ваш труд и вашу поддержку. Если бы не вы, этой книги бы не было, если бы не вы, я бы не сумела пройти этот путь от начала и до конца.
Спасибо моему агенту Джессике Синшаймер за вдохновляющую поддержку, отточенный профессионализм и гениальные рецепты супов. Спасибо всем-всем-всем в литературном агентстве Сары-Джейн Фрейманн.
Как же мне повезло оказаться в издательстве «Орбит», в этой среде талантов и знатоков своего дела. Благодарю вас, Сара Гвэн, вы просто виртуозный редактор! Вы проницательны и не боитесь задавать неудобные вопросы. Я часами висела с вами на телефоне, хотя мне и казалось, что наши разговоры длились считаные минуты! Лорен Пенпинто и Лиза Мари Помпилио – огромное вам спасибо за самую прекрасную в мире обложку! Тим Пол, благодарю за великолепную карту. Спасибо и вам, отдел рекламы и маркетинга, вам, Алекс Ленчиски, Эллен Райт, Лаура Фитцжеральд и Паола Креспо (вы только представьте, они продают книжки и днем и ночью, честно-честно!). Благодарю всех вас, труженики «Орбита», вы предоставили мне уникальную возможность стать членом вашей дружной, одержимой книгами семьи.
Рэнди, спасибо тебе за любовь и сопереживание. Я вовсе не собиралась сочинять историю, «основанную на реальных событиях», но когда я дошла до страниц, описывающих любовь и верность, которым не страшна разлука, я… В общем, я ни о чем не жалею! Элеонор и Маржори, благодарю, что позволяли мне прятаться в мою писательскую конуру, болтать по телефону о словах и текстах и вести себя, как настоящая мать-ехидна.
Папа и мама, благодарю вас! Вы мои самые преданные поклонники, а еще у вас нет «Твиттера», и вы не можете выкладывать мои детские каракули на всеобщее обозрение, за что вам отдельное спасибо. Спасибо моей семье и друзьям за огромную поддержку – всякий раз, когда доходит до слов благодарности за то, что вы читаете мои книги, перо начинает дрожать в моих руках, но я надеюсь, вы знаете, как много вы все для меня значите.
Благодарю моих помешанных на шитье и истории наперсниц, надеюсь, вы остались довольны описанием вашей работы на страницах этой книги. Мои коллеги-писатели! Спасибо за ваши советы и замечания, за ваши добродушные подшучивания в «Твиттере».
Спасибо и вам, мои дорогие читатели, прошедшие со мной весь этот нелегкий путь! Ваша поддержка поистине неоценима.